Он сбежал, верно?
Хардинг, он еще здесь… В отделении, верно?
Говорите, Сефелт, говорите!
При каждом слове она вонзалась взглядом в чье-нибудь лицо, но яд ее на людей не действовал.
Они встречали ее взгляд; они ухмылялись, передразнивая ее былую уверенную улыбку.
– Вашингтон!
Уоррен!
Идемте со мной обыскивать комнаты.
Мы встали и пошли за ними, а они отперли лабораторию, потом ванную комнату, потом кабинет доктора… Сканлон, улыбаясь и прикрывая рот жилистой рукой, прошептал:
– Ох, будет сейчас комедия с нашим Билли. – Мы кивнули. – А если подумать, не с одним Билли – помните, кто там еще?
Сестра вместе с санитарами подошли к двери изолятора в конце коридора.
Мы сгрудились сзади и вытянули шеи, чтобы увидеть из-за их спин, как она открывает дверь.
Комната была без окна, темная.
В темноте послышался писк и возня, сестра протянула руку и включила свет: на полу на матрасе Билли и девушка моргали, как две совы в гнезде.
Сестра даже не обратила внимания на гогот, раздавшийся за спиной.
– Уильям Биббит! – Она очень старалась говорить холодно и строго.
– Уильям… Биббит!
– Доброе утро, мисс Гнусен, – сказал Билли и даже не подумал встать и застегнуть пижаму. – Он взял девушку за руку и улыбнулся. – Это кэнди.
В костлявом горле у сестры что-то заклокотало.
– Билли, Билли… Как мне стыдно за вас.
Билли еще не совсем проснулся и слабо воспринимал ее укоры, а девушка, теплая и вялая после сна, возилась, искала под матрасом свои чулки.
Время от времени она прекращала свою сонную возню, поднимала голову и улыбалась сестре, которая стояла над ними с ледяным видом, скрестив руки; потом проверяла пальцами, застегнута ли кофточка, и опять принималась дергать чулки, прижатые к кафельному полу матрасом.
Оба они двигались как толстые кошки, напившиеся теплого молока, разомлевшие на солнце; мне показалось, что они тоже еще не протрезвели.
– Ах, Билли, – разочарованно, чуть ли не со слезами в голосе сказала сестра. – Такая женщина!
Продажная!
Низкая!
Размалеванная…
– Куртизанка? – Подхватил Хардинг. – Иезавель? – Сестра повернулась и хотела пригвоздить его взглядом, но он все равно продолжал: – не Иезавель?
Нет? – Он задумчиво поскреб голову. – Ну, тогда Саломея?
Славилась своей порочностью.
Может быть, вы хотели сказать – Демимоденка?
Я просто хочу помочь.
Она опять повернулась к Билли.
Он был занят тем, что пытался встать на ноги.
Он перевернулся на живот, подобрал под себя колени, поднял зад, как корова, потом разогнул руки, потом оперся на одну ногу, потом на обе и выпрямился.
Он был доволен своим успехом и как будто не замечал, что мы столпились в дверях, поддразниваем его и кричим: «Ура!»
Громкие голоса и смех захлестнули сестру.
Она оторвалась от Билли и девушки и перевела взгляд на нашу стаю.
Эмалево-пластмассовое лицо разваливалось.
Она закрыла глаза и старалась унять дрожь.
Она поняла, что этот миг настал: ее приперли к стенке.
Когда она открыла глаза, они были совсем маленькие и неподвижные.
– Беспокоит меня, Билли, – сказала она, и я услышал перемену в ее голосе, – как это перенесет ваша бедная мать.
На этот раз ее слова произвели нужное действие.
Билли дернулся и приложил ладонь к щеке, будто ее обожгло кислотой.
– Миссис Биббит всегда гордилась вашим благоразумием.
Мне это известно.
Она ужасно расстроится.
Билли, вы знаете, что с ней бывает, когда она расстраивается, вы знаете – бедняжка сразу заболевает.
Она очень чувствительна.