Особенно в том, что касается ее сына.
Она всегда говорила о вас с гордостью.
Она все…
– Нет!
Нет! – Он открывал и закрывал рот.
Он мотал головой, умолял ее. – Н-не н-н-н-надо!
– Билли, Билли, – сказала она. – Мы с вашей мамой старые подруги.
– Нет! – Закричал он.
Его голос оцарапал белые голые стены изолятора.
Он поднял подбородок и кричал прямо белой луне-лампе в потолке. – Н-н-нет!
Мы перестали смеяться.
Мы смотрели, как складывается Билли, чтобы лечь на пол: голова откинулась назад, колени подогнулись.
Он тер ладонью зеленую брючину, вверх-вниз.
Он мотал головой в панике – мальчишка, которому пообещали немедленную порку, сейчас только срежут розгу.
Сестра тронула его за плечо, успокаивая.
Он вздрогнул, точно от удара.
– Билли, я не хочу, чтобы мама о вас так думала… Но что мне самой прикажете думать?
– Н-н-не г-говорите, м-м-м-мисс Гнусен.
Н-н-не…
– Билли, я обязана сказать, я просто не верю своим глазам – но что еще прикажете думать?
Я нахожу вас на матрасе с женщиной такого сорта…
– Нет!
Это н-не я.
Я н-не… – Он опять поднес ладонь к щеке, и ладонь прилипла. – Это она.
– Билли, девица не могла затащить вас силой. – Она покачала головой. – Поймите, мне бы хотелось думать иначе… Ради вашей бедной мамы.
Рука поехала вниз по щеке, оставляя длинные красные борозды.
– За-за-затащила. – Он огляделся. – М-м-Макмерфи!
Он!
И Хардинг!
И остальные!
Они д-д-дразнили меня, обзывали!
Теперь его лицо было прикреплено к ее лицу.
Он не смотрел ни налево, ни направо, только прямо, на ее лицо, как будто вместо черт там был закрученный спиралью свет, гипнотизирующий вихрь сливочно-белого, голубого и оранжевого.
Он сглатывал слюну и ждал, что она скажет, но она молчала; ее смекалка, эта колоссальная механическая сила, снова к ней вернулась – просчитала ситуацию и доложила ей, что сейчас надо только молчать.
– Они м-м-меня з-заставили!
Правда, м-мисс Гнусен, она за-за-за…
Она убавила луч, и Билли уронил голову, всхлипывая от облегчения.
Она взяла Билли за шею, притянула его щеку к своей накрахмаленной груди и, гладя его по плечу, медленно обвела нас презрительным взглядом.
– Ничего, Билли.
Ничего.
Теперь вас никто не обидит.
Не бойтесь.
Я объясню маме.
А в это время продолжала свирепо глядеть на нас.
И ее голос, мягкий, успокоительный, теплый, как подушка, не вязался с твердым фаянсовым лицом.
– Ничего, Билли.
Пойдемте со мной.
Вы можете подождать в кабинете у доктора.
Нет никакой нужды держать вас в дневной комнате и навязывать вам общество этих… Друзей.
Она повела его в кабинет, поглаживая по склоненной голове и приговаривая: