«Бедный мальчик, бедный мальчик», – а мы тихо убрались из коридора и сели в дневной комнате, не глядя друг на друга и ничего не говоря. Макмерфи уселся последним.
С той стороны прохода хроники перестали толочься и разместились по своим гнездам.
Я украдкой поглядывал на Макмерфи.
Он сидел в своем углу – минутный отдых перед следующим раундом, а раундов еще предстояло много.
То, с чем он дрался, нельзя победить раз и навсегда.
Ты можешь только побеждать раз за разом, пока держат ноги, а потом твое место займет кто-то другой.
С поста опять звонили по телефону, и приходило начальство знакомиться с уликами.
Когда появился наконец сам доктор, они посмотрели на него так, как будто это он все устроил или по крайней мере разрешил или простил.
Он бледнел и дрожал под их взглядами.
Ясно было, что он уже слышал почти обо всем, но старшая сестра рассказала ему еще раз в подробностях, медленно и громко, чтобы мы тоже слушали.
Слушали, как надо, на этот раз – серьезно, не шушукаясь и не хихикая.
Доктор кивал, теребил очки, хлопал глазами – такими влажными, что, казалось, он ее обрызгает.
Под конец она рассказала о Билли – по нашей милости он пережил трагедию.
– Я оставила его у вас в кабинете.
Состояние его такое, что вам надо немедленно с ним поговорить.
Он перенес ужасные страдания.
Мне страшно подумать, какой вред причинен несчастному мальчику.
Она подождала, пока доктору тоже не стало страшно.
– По-моему, вы должны пойти к нему и поговорить.
Он очень нуждается в сочувствии.
На него смотреть жалко.
Доктор опять кивнул и пошел к кабинету.
Мы провожали его глазами.
– Мак, – сказал Сканлон. – Ты не думай, что мы этой ерунде поверили, слышишь?
Дело худо, но мы знаем, кто виноват… Тебя мы в этом не виним.
– Да, – сказал я, – тебя никто не винит. – И захотелось язык себе вырвать – так он на меня посмотрел.
Он закрыл глаза и обмяк в кресле.
Словно чего-то ждал.
Хардинг встал, подошел к нему, хотел что-то сказать и только открыл рот, как в коридоре раздался вопль доктора и вбил во все лица одинаковый ужас и догадку.
– Сестра! – Завопил он. – Боже мой, сестра!
Она побежала, и трое санитаров побежали – туда, где еще кричал доктор.
А из больных никто не встал.
Нам оставалось только сидеть и ждать, когда она вернется в комнату и объявит о том, без чего, мы знали, дело уже обойтись не может.
Сестра подошла прямо к Макмерфи.
– Он перерезал себе горло. – Она подождала, что он ответит.
Макмерфи не поднял головы. – Билли открыл стол доктора, нашел там инструменты и перерезал себе горло.
Бедный, несчастный, непонятый мальчик убил себя.
Он и сейчас сидит в кресле доктора с перерезанным горлом.
Она опять подождала.
Но Макмерфи все равно не поднял головы.
– Сперва Чарльз Чесвик, а теперь Уильям Биббит!
Надеюсь, вы наконец удовлетворены.
Играете человеческими жизнями… Играете на человеческие жизни… Как будто считаете себя богом!
Она повернулась, ушла на пост и закрыла дверь, оставив за собой пронзительный, убийственно холодный звук, который рвался из трубок света у нас над головами.
У меня сразу мелькнула мысль остановить его, уговорить, чтобы он взял все выигранное прежде и оставил за ней последний раунд, но эту мысль немедленно сменила другая, большая.
Я вдруг понял с невыносимой ясностью, что ни я, ни целая дюжина нас остановить его не сможем.
Ни Хардинг своими доводами, ни я руками, ни старый полковник Маттерсон своими поучениями, ни Сканлон своей воркотней, ни вместе все – мы его не остановим.
Мы не могли остановить его, потому что сами принуждали это делать.
Не сестра, а наша нужда заставляла его медленно подняться из кресла, заставляла упереть большие руки в кожаные подлокотники, вытолкнуть себя вверх, встать и стоять – как ожившего мертвеца в кинофильмах, которому посылают приказы сорок хозяев.
Это мы неделями не давали ему передышки, заставляли его стоять, хотя давно не держат ноги, неделями заставляли подмигивать, ухмыляться, и ржать и разыгрывать свой номер, хотя все его веселье давно испеклось между двумя электродами.