Открывайте ваши секреты.
Все острые впали в столбняк – двадцать минут она сидела молча после этого вопроса, тихо, настороженно, как электрическая сигнализация, дожидаясь, чтобы кто-нибудь начал рассказывать о себе.
Двадцать долгих минут комната была в тисках тишины, и оглушенные пациенты сидели не шевелясь.
Когда прошло двадцать минут, она посмотрела на часы и сказала:
– Следует ли понять так, что среди вас нет человека, совершившего поступок, в котором он никогда не признавался? – Она полезла в корзинку за вахтенным журналом. – Сверимся с тем, что у нас записано?
Тут что-то сработало, какое-то акустическое устройство в стенах, настроенное так, чтобы включаться, когда ее голос произнесет именно эти слова.
Острые напряглись.
Рты у них раскрылись разом.
Рыщущий ее взгляд остановился на ближнем человеке у стены.
Он зашевелил губами:
– Я ограбил кассу на заправочной станции.
Она посмотрела на следующего.
– Я хотел затащить сестренку в постель.
Ее взгляд щелкнул по третьему; каждый из них дергался, как мишень в тире.
– Я… Один раз… Хотел затащить в постель брата.
– В шесть лет я убил мою кошку.
Господи, прости меня, я забил ее камнями, а свалил на соседа.
– Я соврал, что только хотел.
Я затащил сестру!
– И я тоже.
И я тоже!
– И я!
И я!
О таком она и мечтать не могла.
Все кричали, старались перещеголять друг друга, накручивали и накручивали, без удержу, вываливали такое, что после этого в глаза друг другу стыдно смотреть.
Сестра кивала после каждой исповеди и говорила: да, да, да.
Тут поднялся старик Пит.
– Я устал! – Закричал он сильным, сердитым, медным голосом, какого прежде не слышали.
Все смолкли.
Им стало почему-то стыдно.
Словно он произнес что-то верное, стоящее, важное – и все их ребяческие выкрики показались чепухой.
Старшая сестра пришла в ярость.
Она свирепо повернулась к нему, улыбка ее стекала с подбородка: только-только дело пошло на лад…
– Кто-нибудь, займитесь бедным мистером Банчини.
Встали несколько человек.
Они хотели успокоить его, похлопывали по плечу.
Но Пит не желал молчать.
– Устал!
Устал! – Твердил он.
Наконец сестра велела одному санитару вывести его из комнаты силой.
Она забыла, что над такими, как Пит, санитары не имеют власти.
Пит был хроником всю жизнь.
Хотя в больницу он попал на шестом десятке, он всегда был хроником.
На голове у него две большие вмятины, с одной стороны и с другой, – врач, принимавший роды, прихватил ему череп щипцами, когда вытаскивал наружу.
Пит сперва выглянул, увидел, какая аппаратура дожидается его в родильном отделении, как-то понял, куда он рождается, и стал хвататься за что попало, чтобы не родиться.
Врач залез туда, взял его за голову затупленными щипцами для льда, выдернул наружу и решил, что все в порядке.
Только голова у Пита была совсем еще сырая, мягкая, как глина, а когда затвердела, две вмятины от щипцов так и остались.
И сам он стал придурковатым, ему нужно было напрячься, сосредоточиться, собрать всю силу воли, чтобы сделать работу, с которой шутя справляется шестилетний.
Но нет худа без добра: оттого что дурак, он не попал в лапы комбинату.
Им не удалось отформовать его.