Он не встал с кресла.
Вид у него опять озадаченный.
Он продолжает сидеть в кресле, наблюдает за острыми, почесывает колодой карт щетину на подбородке, наконец встает, зевает и потягивается, скребет по пуговице на животе углом карты, потом опускает колоду в карман и шагает туда, где сидит один-одинешенек потный Хардинг.
С минуту он смотрит на Хардинга, потом обхватывает широкой ладонью спинку соседнего стула, поворачивает его спинкой к Хардингу, садится верхом, как на лошадку.
Хардинг ничего не замечает. Макмерфи хлопает себя по карманам. Находит сигареты, вытаскивает одну и закуривает; он держит ее перед собой, нахмурясь, смотрит на кончик, облизывает большой палец и указательный и подравнивает огонек.
Все стараются не смотреть друг на друга.
Не могу понять даже, заметил ли Хардинг Макмерфи.
Хардинг почти совсем завернул грудь в свои худые плечи, словно в зеленые крылья, и сидит на краешке стула очень прямо, зажав руки между коленями.
Смотрит куда-то вперед, напевает про себя, хочет выглядеть спокойным, а сам прикусил щеки – получается улыбка черепа, вовсе не спокойная.
Макмерфи снова берет сигарету в зубы, складывает руки на спинке стула и, зажмуря один глаз от дыма, опускает на руки подбородок.
Другим глазом смотрит на Хардинга, а потом начинает говорить, и сигарета прыгает у него в губах.
– Слушай-ка, эти собраньица всегда у вас так проходят?
– Всегда? – Хардинг перестает напевать.
Он больше не жует свои щеки, но по-прежнему смотрит куда-то вперед, над плечом Макмерфи.
– Эти посиделки с групповой терапией всегда у вас так проходят?
Побоище на птичьем дворе?
Хардинг рывком повернул голову, и глаза его наткнулись на Макмерфи так, как будто он только сейчас заметил, что перед ним кто-то сидит.
Он опять прикусывает щеки, лицо у него проваливается посередине, и можно подумать, что он улыбается.
Он расправляет плечи, отваливается на спинку и принимает спокойный вид.
– На птичьем дворе?
Боюсь, что ваши причудливые сельские метафоры не доходят до меня, мой друг.
Не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите.
– Ага, тогда я тебе объясню. – Макмерфи повышает голос; он не оглядывается на других острых, но говорит для них. – Стая замечает пятнышко крови у какой-нибудь курицы и начинает клевать и расклевывает до крови, до костей и перьев.
Чаще всего в такой свалке кровь появляется еще на одной курице, и тогда – ее очередь.
Потом еще на других кровь, их тоже заклевывают до смерти; дальше – больше.
Вот так за несколько часов выходит в расход весь птичник, я сам видел.
Жуткое дело.
А помешать им – курям – можно только, если надеть наглазники.
Чтобы они не видели.
Хардинг сплетает длинные пальцы на колене, подтягивает колено к себе, откидывается на спинку.
– На птичьем дворе.
В самом деле приятная аналогия, друг мой.
– Вот это самое я и вспомнил, пока сидел на вашем собрании, если хочешь знать грязную правду.
Похожи на стаю грязных курей.
– Так получается, это я – курица с пятнышком крови?
– А кто же?
Они по-прежнему улыбаются друг другу, но голоса их стали такими сдавленными, тихими, что мне приходится мести совсем рядом, иначе не слышу.
Другие острые подходят поближе.
– А еще хочешь знать?
Хочешь знать, чей клевок первый?
Хардинг ждет продолжения.
– Сестры этой, вот чей.
В тишине тонкий вой ужаса.
Слышу, как в стенах подхватились и заработали машины.
Хардингу трудно удерживать руки на месте, но он старается вести себя спокойно.
– Вот, оказывается, как просто, – говорит он, – до глупости просто.
Вы в палате шесть часов, а уже упростили всю работу Фрейда, юнга и Максвелла Джонса и свели ее к одной аналогии: побоище на птичьем дворе.
– Я говорю не про юнгу Фрейда и Максвелла Джонса, я говорю про ваше вшивое собрание, про то, что с тобой делала сестра и остальные паразиты.
Тебе наклали.
– Мне?