Наша улыбчивая, ласковая, нежная мамочка Гнусен, этот ангел милосердия – яйцерезка?
Полно, друг мой, ничуть не похоже.
– Этой брехни про нежную мамочку мне, браток, не надо.
Может, она и мамочка, но она большая, как бульдозер, и вся железная, как молоток.
И этим номером с доброй старой мамочкой она обманула меня сегодня, когда я пришел, минуты на три, не больше.
Думаю, что и вас, ребята, она водила за нос не год и не полгода.
Уй, видал я сук на своем веку, но эта всех обскачет.
– Сука?
Но минуту назад она была яйцерезка, потом стервятница… Или курица?
У вас метафоры прямо с ног сшибают друг дружку.
– Ну и черт с ним; она сука, стервятница и яйцерезка, и не морочь мне голову – знаешь, про что я говорю.
Лицо и руки Хардинга двигаются еще быстрее, чем всегда, – жесты, улыбки, усмешки, гримасы мелькают, как в ускоренном кинофильме.
Чем больше он старается остановить это, тем быстрее они сменяют друг друга.
Когда он позволяет рукам и лицу двигаться так, как они хотят, и не пытается совладать с ними, тогда за его жестами, за игрой лица наблюдать приятно, но когда он думает о них и старается с собой совладать, он превращается в дерганую куклу, занятую дикой пляской.
Двигается все быстрей, быстрей, и голос тоже не отстает.
– Послушайте, мистер Макмерфи, мой друг, мой психопатический коллега, наша мисс Гнусен – истинный ангел милосердия, это же всем известно.
Она бескорыстна, как ветер, день за днем совершает свой неблагодарный труд, пять долгих дней в неделю.
Для этого нужно мужество, друг мой, мужество.
Кроме того, из надежных источников мне известно – я не вправе раскрывать мои источники, но могу сказать, что с этими же людьми поддерживает отношения Мартини, – она и в выходные дни продолжает служение человечеству, безвозмездно выполняя общественную работу в городе.
Приготовляет богатый ассортимент даров – консервированные продукты, сыр для вяжущего действия, мыло – и преподносит какой-нибудь молодой чете, стесненной в средствах. – Его руки мелькают в воздухе, рисуя эту картину. – О, посмотрите. Вот она, наша сестра.
Нежно стучится в дверь.
Корзиночка в лентах.
Молодая чета онемела от радости.
Муж с раскрытым ртом, жена плачет без утайки.
Она озирает их жилище.
Обещает прислать им деньги на… Стиральный порошок, да.
Ставит корзинку посреди комнаты.
И когда наш ангел уходит – с воздушными поцелуями и неземными улыбками, – она буквально опьянена сладким молоком сердечных чувств, которое образовалось в ее большой груди, она изнемогает от великодушия.
Изнемогает, слышите?
Остановившись в дверях, она отзывает в сторону застенчивую юную новобрачную и предлагает ей двадцать долларов от себя лично:
«Иди, мое бедное, несчастное, голодное дитя, иди и купи себе приличное платье.
Я понимаю, твой муж не может себе этого позволить, но вот тебе деньги, возьми и купи».
И чета навсегда в долгу перед ней за это благодеяние.
Он говорит все быстрее и быстрее, на шее у него набухли жилы.
Кончил; в отделении мертвая тишина.
Не слышу ничего, только с тихим шуршанием вращается где-то катушка – наверно, пишут все на магнитофон.
Хардинг озирается, видит, что все наблюдают за ним, и выдавливает из себя смех.
Звук такой, как будто гвоздь выдирают из свежей сосновой доски: иии-иии-иии.
Не может остановиться.
Заламывает руки, как муха, и жмурит глаза от этого ужасного визга.
Но остановиться не может.
Смех все пронзительней и пронзительней, и наконец, всхлипнув, Хардинг опускает голову на ладони.
– Сука, сука, сука, – шепчет он сквозь зубы.
Макмерфи зажигает еще одну сигарету и протягивает ему; Хардинг берет ее, не говоря ни слова. Макмерфи по-прежнему рассматривает лицо Хардинга, удивленно, озадаченно, как будто видит лицо человека первый раз в жизни.
Он смотрит, Хардинг дергается и трепыхается уже медленнее и наконец поднимает лицо с ладоней.
– Вы все правильно сказали, – начинает Хардинг.
И обводит взглядом других пациентов.
Все наблюдают за ним. – Никто еще не осмеливался сказать это вслух, но нет среди нас человека, который думал бы по-другому, относился бы не так, как вы, – и к ней и к этой лавочке, – не таил бы тех же чувств в своей испуганной душонке.
Макмерфи спрашивает, нахмурясь:
– А что эта шмакодявка, доктор?