Он, может, туго соображает, но видит же он, что она делает и как всеми крутит.
Хардинг глубоко затягивается и говорит, выпуская дым:
– Доктор Спайви… В точности такой же, как мы: ясно сознает свою неполноценность.
Это испуганный, отчаявшийся, беспомощный кролик, он совершенно не способен руководить отделением без помощи нашей мисс Гнусен и понимает это.
Скажу больше, она понимает, что он это понял, и напоминает ему при каждом удобном случае.
Представьте себе, что стоит ей найти небольшую оплошность в записях или, например, в диаграммах, она непременно тычет его туда носом.
– Правильно, – это Чесвик подошел к Макмерфи, – тычет нас носом в наши ошибки.
– Почему он ее не выгонит?
– В этой больнице, – говорит Хардинг, – врач не имеет права нанимать и увольнять.
Это делает инспектор, а инспектор – женщина, старинная подруга нашей мисс Гнусен; в тридцатые годы они служили сестрами в армии.
Мы жертвы матриархата, друг мой, и врач так же бессилен перед этим, как любой из нас.
Он знает, что ей достаточно снять трубку с телефона, который висит у нее под рукой, позвонить инспектриссе и обронить в разговоре, ну, скажем, что доктор делает многовато заказов на метилпиперидин…
– Погоди, Хардинг, я вашей химии не понимаю.
– Метилпиперидин, друг мой, это синтетический наркотик, вызывающий привыкание вдвое быстрее, чем героин.
В том числе и у врачей.
– Эта шмакодявка?
Наркоман?
– Ничего не знаю.
– А тогда что толку обвинять его в…
– Вы невнимательно слушаете, мой друг.
Она не обвиняет.
Ей достаточно намекнуть, просто намекнуть, понимаете?
Вы не заметили сегодня?
Подзывает человека к двери поста, встает навстречу и спрашивает, почему у него под кроватью нашли бумажную салфетку.
Спрашивает, и только.
И он уже чувствует себя лгуном, что бы ни ответил.
Если скажет, что обтирал авторучку, она говорит:
«Понимаю, ручку» – а если у него насморк, она говорит:
«Понимаю, насморк» – кивнет своей аккуратной седой прической, улыбнется аккуратной улыбочкой, повернется, уйдет в стекляшку, а больной будет стоять и думать, что же он все-таки делал этой салфеткой.
Хардинг снова начинает дрожать, и плечи у него складываются.
– Нет.
Обвинять ей незачем.
Она гений намека.
Вы слышали на сегодняшнем обсуждении, чтобы она хоть раз меня в чем-нибудь обвинила?
А впечатление такое, будто меня обвинили во множестве пороков, в ревности и паранойе, в том, что я не могу удовлетворить жену, в странных сношениях с друзьями, в том, что я кокетливо держу сигарету, и, кажется, даже в том, что между ног у меня ничего нет, кроме клочка шерстки, причем мягкой, шелковистой белесой шерстки!
Холостильщица?
О, вы ее недооцениваете!
Хардинг вдруг умолкает, нагибается и обеими руками берет за руку Макмерфи.
Его лицо в странном наклоне, оно заострилось, все из красных и серых углов, разбитая винная бутылка.
– Мир принадлежит сильным, мой друг!
Ритуал нашего существования основан на том, что сильный становится слабее, пожирая слабого.
Мы должны смотреть правде в глаза.
Так быть должно, не будем с этим спорить.
Мы должны научиться принимать это как закон природы.
Кролики приняли свою роль в ритуале и признали в волке сильнейшего.
Кролик защищается тем, что он хитер, труслив и увертлив, он роет норы и прячется, когда рядом волк.
И сохраняется, выживает.
Он знает свое место.
Никогда не вступит с волком в бой.
Какой в этом смысл?