– Когда спим – нет, – говорит Чесвик, – а все остальное время играет.
– Да пошли они.
Сейчас скажу черному, чтобы выключил, а то получит!
Он поднимается, Хардинг трогает его за руку.
– Друг мой, именно такое заявление расценивают как агрессивное.
Вам не терпится проиграть спор?
Макмерфи смотрит на него.
– Вот как, значит?
Давит на мозги?
Прищемляет?
– Именно.
Макмерфи медленно опускается на стул и говорит:
– Хреновина какая-то.
Хардинг оглядывает других острых вокруг картежного стола.
– Джентльмены, я уже замечаю в нашем рыжеволосом задире весьма негероический спад киноковбойского стоицизма.
Улыбаясь, смотрит на Макмерфи через стол. Макмерфи кивает ему, потом задирает голову, чтобы подмигнуть, и слюнит большой палец.
– Ага, наш профессор Хардинг, похоже, начал заноситься.
Выиграл партию-другую и уже дерет нос.
Так, так, так, вот он сидит двойкой кверху, а вот пачка «Мальборо» показывает, что он пас. Ого, он даже ставит, ладненько, профессор, вот тебе тройка, он хочет еще, получай еще двойку, набираем целых пять, профессор?
Будешь удваивать, или сыграем скромненько?
Еще одна пачка говорит: удваивать не будем.
Так, так, так, профессор сравнивает, все понятно, дело швах, единожды восемь, и профессор на бобах…
Из динамика – новая песня, громкая, с лязгом, много аккордеона. Макмерфи глянул на репродуктор и замолол громче прежнего, не уступает ему:
– …Эге-гей, следующий, черт возьми, берешь или дальше плывешь… Опа, держи…
И так – до девяти тридцати, когда погасили свет.
Я бы наблюдал за игрой Макмерфи всю ночь – как он сдает, болтает, заманивает их, доводит до того, что они уже готовы бросить, потом уступает партию или две, чтобы вернуть им уверенность, и тянет дальше.
Один раз во время перекура он отвалился вместе со стулом назад, закинул руки за голову и сказал:
– В чем секрет хорошего афериста – он соображает, чего пижону надо и как внушить пижону, что он это получает.
Я это понял, когда работал лето на разъездных аттракционах.
Подходит к тебе фраер, ты щупаешь его глазами и говоришь:
«Ага, вот этот хочет думать про себя, что никому не даст спуску».
И каждый раз, когда ты обдурил его и он на тебя рявкает, ты пугаешься до смерти, дрожишь, как заяц, и говоришь ему:
«Ради бога, уважаемый, не волнуйтесь.
Следующая попытка за наш счет, уважаемый».
И оба получаете то, что вам надо.
Он наклоняется вперед, и передние ножки стула со стуком встают на пол.
Он берет колоду, с треском пропускает под большим пальцем, выравнивает о стол, слюнит два пальца.
– Про вас же, фраера, я понял, что вам нужна приманка в виде большого банка.
Вот вам десять беленьких на кон.
Эге-гей, поехали, кому страшно, может не смотреть…
Он закидывает голову и хохочет, глядя, как они торопятся делать ставки.
Этот хохот гремел в комнате весь вечер, и, сдавая карты, он болтал и сыпал прибаутками, старался рассмешить игроков.
Но они боялись дать себе волю: давно отвыкли.
Тогда он перестал смешить их и начал играть серьезно.
Раза два они отбирали у него банк, но он тут же откупал его или отыгрывал, и штабеля сигарет по обе стороны от него росли и росли.
Потом, перед самым отбоем, он стал проигрывать, дал им все отыграть так быстро, что они и забыли о проигрышах.
Он расплачивается последними двумя сигаретами, кладет колоду, со вздохом откидывается назад, сдвигает с глаз шапочку, игра окончена.
– Ну, уважаемые, как говорится, немного выиграл, остальное проиграл. – Очень грустно качает головой. – Не знаю… В очко я всегда был специалист, но, видно, вы, ребята, чересчур востры для меня.
У вас какие-то жуткие уловки, человеку прямо не терпится сыграть завтра с такими арапами на живые деньги.
Он ни секунды не думает, что они клюнут на это.