Он дал им выиграть, и все мы, наблюдавшие за игрой, это понимаем.
Игроки тоже понимают.
Но у тех, кто сейчас сгребает к себе сигареты – не выигранные, а только отыгранные, потому что это с самого начала были их сигареты, – у всех до одного такая усмешка на лице, как будто они самые ловкие шулеры на Миссисипи.
Толстый санитар и санитар, которого зовут Гивер, выгоняют нас из дневной комнаты и начинают выключать лампы ключиком на цепочке, и чем гуще сумерки в отделении, тем больше и ярче становятся глаза у маленькой сестры с родимым пятном.
Она в дверях стеклянного поста выдает ночные облатки, больные проходят очередью, и она изо всех сил старается не спутать, кого чем травить сегодня.
Не смотрит даже, куда льет воду.
А отвлекает так ее внимание этот рыжий детина с отвратительным шрамом, в ужасной шапочке – он приближается к ней.
Она увидела, что Макмерфи отходит от картежного стола в темной комнате, крутя мозолистыми пальцами клок шерсти, высунувшийся из расстегнутого ворота лагерной рубашки, и по тому, как она отпрянула, когда он подошел к двери поста, я догадываюсь, что старшая сестра, наверно, ее предупредила. («Да, перед тем, как сдать вам отделение, мисс Пилбоу, еще одна деталь: новый пациент – вон он сидит, вон тот, с вульгарными рыжими баками и рваной раной на лице, – у меня есть все основания полагать, что он сексуальный маньяк».)
Макмерфи заметил, что она смотрит на него большими испуганными глазами, поэтому просовывает голову в дверь поста и для знакомства улыбается ей широкой дружелюбной улыбкой.
Она приходит в смятение и роняет на ногу графин с водой.
Она вскрикивает, прыгает на одной ноге, дергает рукой, и облатка, которую она мне протягивала, вылетает из стаканчика прямо ей за ворот, туда, где родимое пятно сбегает, как винная речка, в долину.
– Сестра, позвольте вам помочь.
И рука цвета сырого мяса, вся в шрамах и наколках, лезет в дверь поста.
– Не входите!
Со мной в отделении два санитара!
Она скашивает глаза на санитаров, но они далеко, привязывают хроников к кроватям и быстро прийти на помощь не успеют. Макмерфи ухмыляется и переворачивает ладонь – показывает, что он без ножа.
Она видит только тусклый восковой блеск мозолистой кожи.
– Сестра, я ничего не хотел, просто…
– Не входите!
Пациентам запрещено входить в… Ой, не входите, я католичка! – И дергает цепочку на шее так, что крестик вылетает из-за пазухи и выстреливает вверх пропавшей облаткой! Макмерфи взмахивает рукой перед самым ее носом.
Она визжит, сует крестик в рот и зажмуривается, словно сейчас ее оглоушат, и так замирает, белая, как бумага, если не считать родимого пятна – а оно стало еще темнее, будто всосало в себя всю кровь из тела.
Когда она наконец открывает глаза, прямо перед ними все та же мозолистая рука и на ней – красная облатка.
– …Поднять эту лейку, что вы уронили. – И подает другой рукой.
Воздух выходит из сестры с громким свистом.
Она берет у него графин.
– Спасибо.
Спокойной ночи, спокойной ночи. – И закрывает дверь перед носом следующего, с облатками на сегодня все.
В спальне Макмерфи бросает облатку мне на постель.
– Хочешь свой леденчик, вождь?
Я трясу головой, и он щелчком сбрасывает ее с кровати, будто это вредное насекомое.
Она скачет по полу и трещит, как кузнечик.
Макмерфи раздевается на ночь.
Под рабочими брюками у него угольно-черные шелковые трусы, сплошь покрытые большими белыми красноглазыми китами.
Увидел, что я смотрю на трусы, и улыбается.
– Подарила одна студентка из Орегонского университета – с литературного отделения, вождь. – Он щелкает по животу резинкой. – Потому, говорит, что я символ.
Руки, шея и лицо у него загорелые, все заросли курчавыми оранжевыми волосами.
На широких плечах наколки: на одном – «боевые ошейники» (ошейники, или кожаные шеи – прозвища морских пехотинцев) и черт с красным глазом, красными рогами и винтовкой «М-1», на другом – веером покерная комбинация, тузы и восьмерки.
Он кладет скатанную одежду на тумбочку рядом с моей кроватью и взбивает свою подушку.
Кровать ему дали рядом со мной.
Залезает в постель и говорит мне: – Давай на боковую, а то вон черный идет вырубать свет.
Оглядываюсь: идет санитар Гивер, – скидываю туфли и забираюсь в постель, как раз когда он подходит, чтобы привязать меня простыней поперек тела.
Кончив со мной, он в последний раз оглядывает спальню, хихикает и гасит свет.
В спальне почти темно, только свет с поста в коридоре припорошил ее белым.
Я различаю рядом Макмерфи, он дышит глубоко и ровно, одеяло на нем приподымается и опадает.
Дышит все медленней и медленней, и мне кажется, что он уже спит.
Потом с его кровати доносится тихий горловой звук, как будто всхрапнула лошадь.
Он не спит и тихо смеется над чем-то.
Потом перестает смеяться и шепчет:
– Ну ты и встрепенулся, вождь, когда я сказал тебе, что черный идет.
А говорили, глухой.