Первый раз за много-много времени я лег спать без красной облатки (если прячусь, чтобы не принимать ее, ночная сестра с родимым пятном посылает на охоту за мной санитара Гивера, он держит меня лучом фонаря, покуда она готовит шприц), поэтому когда проходит санитар со своим фонарем, прикидываюсь спящим.
Если принял красную облатку, ты не просто засыпаешь: ты парализован сном и, что бы вокруг тебя ни творилось, проснуться не можешь.
Потому они и дают мне облатку – в старом отделении я просыпался по ночам и видел, какие злодейства они творят над спящими больными.
Лежу тихо, дышу медленно, жду, что будет.
До чего же темно, слышу, потихоньку ходят там на резиновых подошвах; раза два заглядывают в спальню, светят на каждого фонариком.
Я с закрытыми глазами, не сплю.
Слышу вопли сверху, из буйного: уу-уу-уу-у – кого-то подключили для приема кодовых сигналов.
– Эх, пивка, что ли, ночь впереди длинная, – слышу, шепчет один санитар другому.
Резиновые подошвы упискивают к сестринскому посту, там холодильник. – Любишь пиво, штучка с родинкой?
Ночь-то длинная.
Человек наверху замолк.
Низкий вой машин в стенах все тише, тише и сгуделся вовсе.
Тишина в больнице – только мягкий, войлочный рокот где-то далеко в утробе дома, звук, которого я раньше не замечал, – вроде того, что слышишь ночью на плотине большой электростанции.
Басовитая, неуемная, зверская мощь.
Толстый черный санитар стоит в коридоре, мне его видно, оглядывается вокруг и хихикает.
Медленно идет к двери в спальню, вытирает влажные серые ладони о подмышки.
Свет с сестринского поста рисует его фигуру на стене спальни – большая, как слон, и становится меньше, когда он подходит к двери и заглядывает к нам.
Опять хихикает, отпирает шкафчик с предохранителями у двери, лезет туда.
– О так от, детки, спите крепко.
Поворачивает ручку, и весь пол уходит из-под двери, где он стоит, опускается вниз, как платформа в элеваторе!
Ничего не движется, кроме пола спальни, и мы уплываем от стен, от двери и окон палаты быстрым ходом – кровати, тумбочки и остальное.
Механизмы – наверно, зубчатые колеса и зубчатые рельсы по всем четырем углам шахты – смазаны до полной бесшумности.
Слышу только дыхание больных да рокот под нами все ближе.
Свет из двери за полкилометра от нас – всего лишь крупинка – осыпал стены шахты наверху тусклой пылью.
Тускнеет, тускнеет, а потом далекий крик доносится к нам, отражаясь от стен шахты:
«Не входите!» – И полная темнота.
Пол ложится на какое-то твердое основание глубоко в земле и с легким толчком останавливается.
Кромешная тьма: простыня не дает мне вздохнуть.
Отвязываю ее, и в это время пол, слегка дернувшись, трогается вперед.
На каких-то роликах, я их не слышу.
Не слышу даже дыхания соседей и вдруг понимаю – это рокот незаметно стал таким громким, что все заглушает.
Мы прямо посередине его.
Я уже деру ногтями проклятую простыню и почти отвязался, как вдруг вся стена уходит вверх и открывает огромный машинный зал, которому нет ни конца ни края, а по железным мостикам в отсветах пламени сотен доменных печей снуют потные, до пояса голые люди с застывшими сонными лицами.
Все, что вижу, выглядит так, как звучало, – как внутренность громадной плотины.
Огромные медные трубы уходят вверх, во тьму.
Тянутся провода к невидимым вдали трансформаторам.
На все налипло масло и шлаковая пыль – на моторы, муфты, генераторы, красные и угольно-черные.
Все рабочие движутся одинаково, скользящей легкой походкой, плавными бросками.
Никто не спешит.
Он останавливается на секунду, поворачивает регулятор, нажимает кнопку, включает рубильник, искры от контактов озаряют одну сторону его лица белым светом, как молния, и он бежит дальше вверх по стальным ступенькам, по шишковатому железному мостику – проходят друг мимо друга стремительно и вплотную, шлепнув мокрым боком о мокрый бок, как лосось хвостом по воде, опять останавливается, высекает молнию из другого выключателя, бежит дальше.
Они мелькают со всех сторон, насколько хватает глаз, – эти картины-вспышки с неживыми сонными лицами рабочих.
Рабочий закрыл глаза на бегу и упал как подкошенный; два его товарища, бежавшие мимо, хватают его и на ходу забрасывают боком в топку.
Печь ухает огненным жаром, и слышу, как лопаются тысячи радиоламп, словно шагаешь по полю со стручками.
Этот звук смешивается с рычанием и лязгом остальных машин.
В нем слышен ритм, громовой пульс.
Пол спальни выезжает из шахты в машинный зал.
Сразу вижу, что над нами подвесной транспортер вроде тех, которые на бойне, – ролики на рельсах, чтобы перевозить туши от холодильника к мяснику, не особенно утруждаясь.
Двое в брюках, белых рубашках с засученными рукавами и узких черных галстуках стоят над нашими кроватями, прислонясь к перилам железного мостика, разговаривают, жестикулируют, сигареты в длинных мундштуках рисуют огненные красные петли.
Они разговаривают, но слова их тонут в размеренном грохоте зала.
Один щелкнул пальцами, и ближайший рабочий круто поворачивается и подбегает к нему.