Тот показывает мундштуком на одну из кроватей, рабочий – рысью к стальному трапу, сбегает к нам, скрывается между двумя трансформаторами, громадными, как картофельные погреба.
Появляется снова, тащит крюк, подвешенный к потолочному рельсу, держась за крюк, несется гигантскими шагами мимо моей кровати.
И ревущая где-то топка вдруг освещает его лицо прямо надо мной. Лицо красивое, грубое и восковое, как маска, оно ничего не хочет.
Я видел миллионы таких лиц.
Подходит к кровати, одной рукой хватает старого овоща бластика за пятку и поднимает в воздух, как будто бластик весит килограмма два; другой рукой рабочий всаживает крюк под пяточное сухожилие, и старикан уже висит вниз головой, его замшелое лицо разбухло, полно страха, глаза налиты немым ужасом.
Он машет обеими руками и свободной ногой, и полы пижамы сваливаются ему на голову.
Рабочий хватает пижамную куртку, комкает и скручивает, как горловину мешка, тянет тележку с подвешенным грузом к мостику и поднимает голову к двоим в белых рубашках.
Один вынимает скальпель из ножен на поясе.
К скальпелю приварена цепь.
Он спускает скальпель рабочему, а другой конец цепи захлестывает за поручень, чтобы рабочий не убежал с оружием.
Рабочий берет скальпель, одним движением взрезает бластика вдоль груди, и старик перестает биться.
Я боюсь, что меня затошнит, но потроха не вываливаются, как я думал, кровь не течет – только сыплется струей зола и ржавчина, изредка мелькнет проводок или стекляшка.
Рабочий уже по колено в этой трухе, похожей на окалину.
Где-то топка разевает пасть, слизывает кого-то.
Я хочу вскочить, побежать и разбудить Макмерфи, Хардинга, всех, кого можно, но смысла нет.
Растрясу кого-нибудь, а он скажет: ну ты, дурак ненормальный, чего загоношился?
Пожалуй, еще поможет рабочему вздернуть и меня на такой крюк, скажет: а ну посмотрим, что у индейцев внутри.
Слышу свистящий холодный влажный выдох туманной машины, первые струйки выползают из-под кровати Макмерфи.
Даст бог, сообразит спрятаться в тумане.
Слышу дурацкую болтовню, напоминает кого-то знакомого, немного поворачиваюсь, чтобы посмотреть в другую сторону.
Это лысый по связям с общественностью, лицо набрякшее, больные еще всегда спорят, почему оно набрякло.
«Я бы сказал, что носит», – спорят они.
«А я скажу, нет; ты когда-нибудь слышал, чтобы мужик носил?»
«Это да, но ты когда-нибудь слышал про такого мужика, как он?»
Первый больной пожимает плечами, кивает:
«Интересный довод».
Сейчас он раздет, на нем только длинная нижняя рубашка с диковинными красными монограммами на груди и спине.
И наконец-то я вижу (рубашка чуть задралась сзади, когда он проходит мимо, глянув на меня), что он в самом деле носит, зашнурован так туго, что вот-вот, кажется, лопнет.
А к корсету подвешено с пяток вяленых штучек, подвешены за волосы, как скальпы.
У него фляжка с чем-то, отпивает из нее – смазать горло для разговора, и сморкалка камфорная – эту он подносит к носу, чтобы перебить вонь.
За ним трусит стайка учительниц, студенток и так далее.
Они в синих фартуках, головы с кудрями и заколками.
Он ведет их и дает пояснения.
Вспомнил что-то смешное и прервал пояснения, глотает из фляжки, чтобы не хихикать.
В это время одна его студентка рассеянно оборачивается и видит потрошеного хроника, который подвешен за пятку.
Она ахает и отскакивает.
По связям с общественностью поворачивается, видит труп и бросается вперед, чтобы крутануть его за бескостную руку.
Студентка подалась за ним, опасливо смотрит, но на лице восторг.
– Видите?
Видите? – Верещит, вращает глазами, перхает жидкостью из фляжки – такой его разбирает смех.
Кажется, лопнет от смеха.
Наконец задавил смех, идет дальше вдоль ряда машин, продолжает пояснения.
Вдруг остановился и хлопнул себя по лбу.
– Ах, вылетело из головы! – Бегом возвращается к подвешенному хронику, чтобы отхватить еще один трофей и прицепить к корсету.
Направо и налево творятся такие же непотребные дела… Сумасшедшие, жуткие дела, такие глупые и дикие, что не заплачешь, и так похожи на правду, что не засмеешься… Но туман уже густеет, можно больше не смотреть.
И кто-то дергает меня за руку.
Я уже знаю, что произойдет: кто-то вытащит меня из тумана, и мы снова очутимся в палате, и ни следа того, что творилось ночью, – а если буду таким дураком, что попытаюсь рассказать им об этом, они скажут: идиот, у тебя просто был кошмар, не бывает таких диких вещей, как большой машинный зал в недрах плотины, где людей кромсают рабочие-роботы.
Но если не бывает, как же их видишь?
Это мистер Теркл тащит меня за руку из тумана, трясет меня и улыбается.
Он говорит: