– Вам приснился плохой сон, миста Бромден. – Он санитар, один дежурит долгую ночную смену с одиннадцати до семи, старый негр с широкой сонной улыбкой и длинной шаткой шеей.
Запах от него такой, как будто он немного выпил. – Ну-ка, усните, миста Бромден.
Иной раз он отвязывает на мне простыню – если затянули так туго, что я ворочаюсь.
Он не отвязал бы, если бы боялся, что дневная смена подумает на него, – за это могут уволить; но они наверняка подумают, что я сам отвязался.
Мне кажется, он делает это по доброте, хочет помочь – если только ему самому ничего не грозит.
На этот раз он не отвязывает меня, а уходит, чтобы помочь двум санитарам, которых я раньше не видел, и молодому врачу – они перекладывают бластика на носилки и уносят под простыней, обращаются со стариком так бережно, как при жизни с ним не обращались.
Утро, и Макмерфи на ногах раньше меня, первый раз после дяди Джулза Стенохода кто-то поднялся раньше, чем я.
Джулз был старый хитрый седой негр, и у него была теория, что ночью черные санитары наклоняют мир набок; он норовил пораньше вылезти из постели, чтобы накрыть их.
Я, как Джулз, встаю пораньше проследить, какую аппаратуру подсовывают в палату или настораживают в брильне, так что, пока не встанет следующий, минут пятнадцать я один с санитарами в коридоре.
А сегодня утром еще только вылезаю из-под одеяла, а Макмерфи, слышу, уже в уборной.
Поет!
Поет, и горя ему мало.
Голос ясный, сильный, хлещет по цементу и стали.
«У меня ты своих покормил бы коней…» Он получает удовольствие от того, как резонирует в уборной его голос.
«И побыл бы со мной как с подругой своей». Он переводит дыхание, берет выше и все прибавляет громкости, так что трясется проводка в стенах.
«Мои кони овса твоего не едят. – Он держит ноту, запускает трель и слетает вниз, к концу стиха: – дорогая, прощай и не жди назад».
Поет!
Всех огорошил.
Ничего подобного в этом отделении не слышали многие годы.
Большинство острых в спальне приподнялось на локтях, моргают и слушают.
Они переглядываются и вздергивают брови.
Как это санитары его не заткнули?
Почему они обращаются с новеньким не как со всеми?
Он же человек, из плоти и крови, так же может слабеть, бледнеть и умирать, как все мы.
Живет при тех же законах, налетает на такие же неприятности; ведь из-за всего этого он так же беззащитен перед комбинатом, как остальные.
Но он не такой, и острые видят это, не такой, как все, кто приходил в отделение за последние десять лет. Не такой, как все, кого они знали на воле.
Может, он такой же беззащитный, только комбинат его почему-то не обработал.
– Фургоны погружены, – поет он, – кнут в руке… (Здесь и далее перевод стихов Андрея Сергеева).
Как он сумел отбрыкаться?
Может быть, комбинат не успел вовремя добраться до него – так же как до старика Пита – и вживить регуляторы.
Может быть, он рос неприрученным, где попало, гонял по всей стране, мальчишкой не жил в одном городе больше нескольких месяцев, поэтому и школа не прибрала его к рукам, а потом валил лес, играл в карты, кочевал с аттракционами, двигался быстро и налегке и ускользал от комбината, так что ему не успели ничего вживить.
Может быть, в этом все и дело – он ускользал от комбината, как вчера утром от санитара ускользал, не давая ему вставить градусник, – потому что в движущуюся мишень трудно попасть.
Жена не требует новый линолеум.
Не сосут водянистыми старыми глазами родственники.
Заботиться не о ком, поэтому свободы столько, что можно быть хорошим мошенником.
Поэтому, наверно, санитары не бросились в уборную, чтобы прекратить пение, – знают, что он неуправляемый, и помнят по старику питу, на что способен неуправляемый человек.
И они видят, что Макмерфи намного больше Пита: если придется брать его силой, то только всем троим и еще чтобы старшая сестра стояла тут же со шприцем наготове.
Острые кивают друг другу; вот почему, решают они, санитары не запретили ему петь, как запретили бы любому из нас.
Выхожу из спальни в коридор, и тут же из уборной выходит Макмерфи.
На нем шапочка и почти ничего кроме – только полотенце придерживает на бедрах.
В другой руке зубная щетка.
Он стоит в коридоре, смотрит налево и направо, поднимается на цыпочки, спасая пятки от холодного каменного пола.
Выбирает себе санитара, маленького, подходит к нему и шарахает его по плечу, как будто они приятели с колыбели.
– Эй, браток, где бы тут надыбать пасты пасть почистить?
Голова карлика поворачивается и утыкается носом в костяшки руки.
Хмурится на них, потом быстро оглядывается, далеко ли остальные двое, коснись какое дело, и говорит Макмерфи, что шкаф отпирают только в шесть сорок пять.
– Такой порядок, – говорит он.
– Вот как?
Там, что ли, пасту держат?
В шкафу?