– Так, заперто в шкафу.
Санитар хочет протирать плинтус дальше, но эта рука по-прежнему стягивает ему плечи, как большая красная скоба.
– В шкафу, говоришь, заперто?
Ну, ну, ну, и зачем же ее запирают, как думаешь?
Она вроде не опасная, а?
Человека ей не отравишь, а?
Тюбиком по голове не огреешь, точно?
Так по какой причине, ты думаешь, прячут под замок безопасную вещь – маленький тюбик с зубной пастой?
– Такой порядок в отделении, мистер Макмерфи, вот по какой причине. – И, увидев, что эта причина не убедила Макмерфи, он опять хмурится на руку, которая лежит у него на плече и добавляет: – на что это будет похоже, если каждый начнет чистить зубы, когда вздумается?
Макмерфи отпускает его плечо, дергает клок рыжей шерсти у себя на груди, думает.
– Угу, угу, кажись, понял, на что ты намекаешь: порядок в отделении – для тех, которые не чистят после каждой еды.
– Господи, неужто не понятно?
– Не, теперь понятно.
Говоришь, люди станут чистить зубы, когда в голову взбредет?
– Ну да, поэтому-то…
– Нет, ты представляешь?
Кто в шесть тридцать чистит зубы, кто в шесть двадцать… А того и гляди, в шесть начнут.
Не, ты правильно сказал.
Стою у стенки, и он подмигивает мне над плечом негра.
– Мне надо плинтус дотереть, Макмерфи.
– Ой!
Не хотел отрывать тебя от работы. – Он отступает, а санитар наклоняется к плинтусу.
Но Макмерфи подходит опять и, нагнувшись, заглядывает в жестяную банку санитара. – Э, глянь, что у нас тут насыпано?
Санитар смотрит.
– Куда глянь?
– В банку глянь, малый.
Что за порошок у тебя в банке?
– Это… Мыльный порошок.
– Ну, вообще-то я чищу пастой, но… – Макмерфи сует зубную щетку в порошок, вертит ею там, вынимает и обивает о край банки, – но сойдет и это.
Благодарю.
А о порядке в отделении потолкуем после.
И отправляется обратно в уборную, и снова слышу песню, прерываемую поршневым действием зубной щетки.
С минуту санитар стоит и смотрит ему вслед, а в серой руке безжизненно висит тряпка.
Потом он моргает, оглядывается, видит, что я наблюдаю за ним, подходит, тянет меня за завязку по коридору, пихает на то самое место, где я только вчера мыл пол.
– Вот!
Здесь вот, черт тебя подери!
Здесь работай, а не пялься, как корова никчемная!
Здесь!
Здесь!
Я наклоняюсь и начинаю протирать пол, спиной к нему, чтобы не видел моей улыбки.
Я доволен, что Макмерфи довел санитара, это немногие могут.
Отец мой умел – приехали тогда правительственные начальники откупаться от договора, а отец ноги расставил, бровью не ведет, щурится на небо.
Щурится на небо и говорит: «Канадские казарки летят».
Начальники смотрят, шелестят бумагами:
«Что вы?..
Не бывает… Э-э… Гусей в это время года.
Э-э… Гусей – нет».
Они говорили, как туристы с восточного побережья, – те тоже думают, с индейцем надо разговаривать по-особенному, иначе не поймет.
Папа будто и не замечает, как они разговаривают.
Смотрит на небо.