Украл. – Радостно говорит он. – Понял, браток, кто-то свистнул мое шмотье. – Это так смешит его, что он приплясывает перед ней босиком.
– Украл вашу одежду?
– Ага, похоже.
– Тюремную одежду?
Зачем?
Он перестает плясать и опять понурился.
– Ничего не знаю, только когда я ложился, она была, а когда проснулся – ее не стало.
Как корова языком слизнула.
Нет, я понимаю, мадам, ничего в ней хорошего нет, тюремная одежда, грубая, линялая, некрасивая, это я понимаю… И тому, у кого есть лучше, тюремная одежда – тьфу.
Но голому человеку…
– Да, – вспоминает она, – эту одежду и должны были забрать.
Сегодня утром вам выдали зеленый костюм.
Он качает головой, вздыхает, но по-прежнему потупясь.
– Нет.
Почему-то не выдали.
Утром – ни лоскутка, кроме вот этой шапочки, что на мне.
– Уильямс! – Кричит она санитару; он стоит у входной двери так, будто хочет удрать. – Уильямс, не могли бы вы подойти?
Он подползает к ней, как собака за косточкой.
– Уильямс, почему пациенту не выдана одежда?
Санитар успокаивается.
Выпрямляет спину, улыбается, поднимает серую руку и показывает на одного из больших санитаров в другом конце коридора.
– Сегодня за белье отвечает мистер Вашингтон.
Не я.
Нет.
– Мистер Вашингтон? – Она пригвождает большого к месту, он замирает со шваброй над ведром. – Подойдите сюда, пожалуйста!
Швабра беззвучно опускается в ведро, и осторожным медленным движением он прислоняет ручку к стене.
Потом поворачивается и смотрит на Макмерфи, на маленького санитара и сестру.
Потом оглядывается налево и направо, словно не понимает, кому кричали.
– Подойдите сюда!
Он засовывает руки в карманы и шаркает к ней.
Он вообще быстро не ходит, а сейчас я вижу, что если он не будет пошевеливаться, она его может заморозить и раздробить к чертям одним только взглядом; вся ненависть, все бешенство и отчаяние, которые она накопила для Макмерфи, направлены теперь на черного санитара, летят по коридору, стегают его, как метель, еще больше замедляя шаг.
Он должен идти против них, согнувшись и обхватив себя руками.
Брови и волосы у него покрыты инеем.
Он согнулся еще сильнее, но шаги замедляются; он никогда не дойдет.
Тут Макмерфи начинает насвистывать
«Милую Джорджию Браун», и сестра, слава богу, отводит взгляд от санитара.
Она еще больше расстроена и обозлена – в такой злобе я ее никогда не видел.
Кукольная улыбка исчезла, вытянулась в раскаленную докрасна проволоку.
Если бы больные сейчас вышли и увидели ее, Макмерфи мог бы уже собирать выигранные деньги.
Санитар наконец дошел до нее, это отняло два часа.
Она делает глубокий вдох.
– Вашингтон, почему больному не выдали утром одежду?
Вы видите, что на нем ничего нет, кроме полотенца?
– А шапка? – Шепчет Макмерфи и трогает краешек пальцем.
– Мистер Вашингтон!
Большой санитар смотрит на маленького, который указал на него, и маленький опять начинает ерзать.
Большой смотрит долго, глаза похожи на радиолампы, поквитается с ним позже; потом поворачивает голову, измеряет взглядом Макмерфи, оглядывает сильные, твердые плечи, кривую улыбку, шрам на носу, руку, удерживающую полотенце на месте, а потом переводит взгляд на сестру.
– Я думал… – Начинает он.
– Думали!
Думать на вашей должности – мало!