Немедленно принесите ему костюм, мистер Вашингтон, или две недели будете работать в гериатрическом отделении!
Да.
Может быть, пробыв месяц при суднах и грязевых ваннах, вы станете ценить то, что здесь у санитаров мало работы.
В любом другом отделении кто бы, вы думаете, драил пол с утра до вечера?
Мистер Бромден?
Нет, вы сами знаете, кто.
Вас, санитаров, мы избавили от большей части хозяйственных работ, чтобы вы следили за больными.
В частности, за тем, чтобы они не разгуливали обнаженными.
Вы представляете, что случилось бы, если бы одна из молодых сестер пришла раньше и увидела пациента, бегающего по коридору без пижамы?
Вы представляете?
Большой санитар не знает, что надо представить, но смысл речи ему понятен, и он плетется в бельевую взять для Макмерфи костюм – размеров на десять меньше, чем надо, – потом плетется обратно и подает ему с такой чистой ненавистью во взгляде, какой я отродясь не видел. А у Макмерфи вид растерянный, словно он не знает, чем взять у санитара костюм, если в одной руке зубная щетка, а другая держит полотенце.
В конце концов он подмигивает сестре, пожимает плечами, разворачивает полотенце и стелет ей на плечи, как будто она – вешалка.
Я вижу, что все это время под полотенцем были трусы.
По-моему, она даже меньше обозлилась бы, если бы он был голый под полотенцем, а не в этих трусах.
Онемев от возмущения, она смотрит на больших белых китов, которые резвятся у него на трусах.
Это перенести она уже не в силах.
Целая минута проходит, прежде чем ей удается совладать с собой; наконец она поворачивается к маленькому санитару; она в такой злобе, что голос не слушается ее, дрожит.
– Уильямс… Кажется… Сегодня утром вам полагалось протереть окна поста до моего прихода. (Он убегает, как черно-белая букашка.) А вы, Вашингтон… Вы… Вашингтон чуть ли не рысью возвращается к ведру.
Она снова озирается – на кого бы еще налететь.
Замечает меня, но к этому времени несколько человек уже вышли из спальни и недоумевают, почему мы собрались кучкой в коридоре.
Она закрывает глаза, сосредоточивается.
Нельзя, чтобы они видели ее с таким лицом, белым и покоробившимся от ярости.
Она изо всех сил старается овладеть собой.
Постепенно губы ее опять собираются под белый носик, сбегаются, как раскаленная проволока, когда ее нагрели до плавления и она померцала секунду, а потом опять вмиг отвердела, стала холодной и неожиданно тусклой.
Губы разошлись, между ними показался язык, лепешка шлака.
Глаза опять открылись, такие же неожиданно тусклые, холодные и бесцветные, как губы, но она начинает здороваться со всеми по заведенному порядку, словно ничего с ней не было, – думает, что люди не заметят спросонок.
– Доброе утро, мистер Сефелт, как ваши зубы, не лучше?
Доброе утро, мистер Фредриксон, вы с мистером Сефелтом хорошо спали ночью?
Ваши кровати рядом, правда?
Кстати, мое внимание обратили на то, как вы распоряжаетесь своими лекарствами – вы отдаете свои лекарства Юрюсу, так ведь, мистер Сефелт?
Обсудим это позже.
Доброе утро, Билли; по дороге сюда я видела вашу маму, и она просила непременно передать вам, что все время о вас думает и уверена, что вы ее не огорчите.
Доброе утро, мистер Хардинг… О, смотрите, кончики пальцев у вас красные и ободранные.
Вы опять грызли ногти?
И не успели они ответить – если есть, что отвечать, – поворачивается к Макмерфи, который так и стоит в одних трусах.
Хардинг увидел трусы и присвистнул.
– А вы, мистер Макмерфи, – говорит она с улыбкой слаще сахара, – если вы кончили демонстрировать ваши мужские достоинства и кричащие подштаники, вам стоит вернуться в спальню и надеть костюм.
Он дотрагивается до шапки, приветствуя ее и больных, которые радостно глазеют на белых китов и обмениваются шутками, а потом, не говоря ни слова, уходит в спальню.
Сестра поворачивается, идет в другую сторону, холодную красную улыбку несет перед собой; она еще не успела закрыть за собой дверь стеклянного поста, а из спальни в коридор уже несется его песня.
– В гостиную к себе ввела и веерочком обмахнула… – Слышу, как он шлепает себя по голому пузу. – Мне этот жулик в самый раз, мамаше на ухо шепнула.
Подметая спальню после ухода больных, залез под его кровать, чтобы выгрести пыльные катышки, и вдруг чем-то пахнуло на меня, и я понял – в первый раз с тех пор, как попал в больницу, – что эта большая спальня, заставленная кроватями, где спят сорок взрослых мужчин, всегда была наполнена сотнями липких запахов: здесь пахло дезинфекцией, цинковой мазью, присыпкой для ног, мочой, старческим калом, молочной смесью и глазными примочками, лежалыми носками и трусами, затхлыми даже после прачечной, жестким крахмальным бельем, прокисшими за ночь ртами, банановым запахом машинного масла, а порой и паленым волосом, – но никогда прежде, до его появления, не пахло здесь мужским запахом грязи и пыли с широких полей, потной работы.
Весь завтрак Макмерфи смеется и болтает со скоростью километр в секунду.
После утреннего он думает, что старшая сестра теперь – легкая добыча.
Не понимает, что просто захватил ее врасплох и после этого она разве что еще больше укрепится.
Паясничает, старается хоть кого-нибудь рассмешить.
Но они только вяло улыбаются или изредка хихикают, и это его беспокоит.
Он толкает Билли Биббита через стол и говорит секретным голосом:
– Эй, Билли, помнишь, как мы с тобой подобрали двух баб в Сиэтле?
Вот погуляли так погуляли!
Билли с вытаращенными глазами отрывается от тарелки.