Открывает рот, но не может сказать ни слова. Макмерфи поворачивается к Хардингу.
– Ни за что бы не взяли их с ходу, но оказалось, они слышали про Билли Биббита.
Билли Шишок – такое у него было прозвище.
Девочки хотели уже отвалить, и тут одна посмотрела на него и говорит:
«Вы тот самый Билли Шишок?
Знаменитые тридцать пять сантиметров?»
Билли – глазки в землю и покраснел, вот как сейчас, но все уже, дело в шляпе.
Помню, привели мы их в гостиницу, и слышу с его кровати голос:
«Мистер Биббит, вы меня разочаровали; я слышала про ваши три… Три… Прекратите сейчас же!» – Ухает, шлепает себя по ноге, тычет Билли в бок большим пальцем, а Билли краснеет и улыбается так, что того и гляди упадет в обморок.
Макмерфи говорит, что только двух-трех девочек и не хватает в больнице для полного счастья.
В такой мягкой постели, как здесь, он отродясь не спал, а какой стол они раскидывают!
И чего это вы так недовольны больничным житьем.
– Вот возьмите меня, – говорит он и поднимает стакан к свету, – первый стакан апельсинового сока за полгода.
Хорошо!
Спрашивается, что мне давали на завтрак в колонии?
Чем угощали?
Ну, сказать, на что это похоже, я могу, но названия подобрать не сумею: утром, днем и вечером – горелое, черное и с картошкой, а с виду кровельный вар.
Одно знаю точно: это был не апельсиновый сок.
А теперь поглядите: бекон, жареный хлеб, масло, яичница… Кофе – и еще эта курочка на кухне спрашивает, черный я хочу или с молоком, будьте любезны, – и большой! Замечательный! Холодный стакан апельсинового сока.
Да ни за какие деньги не уйду отсюда!
После каждого блюда он берет добавку, девушке, которая разливает кофе на кухне, назначает свидание после того, как его выпустят, а поварихе-негритянке говорит, что лучшей глазуньи в жизни не ел.
К кукурузным хлопьям подают бананы, и он берет целую гроздь, говорит санитару, что свистнет и для него штучку – вид у тебя больно голодный, – а санитар косится на стеклянный ящик, где сидит сестра, и отвечает, что персоналу не разрешается есть с больными.
– Такой порядок в отделении?
– Такой, ага.
– Жалко… – И обдирает три банана чуть ли не под носом у санитара, съедает их один за другим, а потом говорит: – если надо украсть для тебя пожрать из столовой, только скажи мне, Сэм.
Доел последний банан, шлепает себя по животу, встает и направляется к двери, но большой санитар загораживает выход и говорит, что здесь порядок: больные сидят в столовой, выходят все вместе в семь тридцать. Макмерфи смотрит на него, как будто не верит своим ушам, потом поворачивается к Хардингу.
Хардинг кивает, тогда Макмерфи пожимает плечами и садится на свой стул.
– Не буду же я нарушать ваш дурацкий порядок.
Часы на стене столовой показывают четверть восьмого, врут, что мы сидит здесь только пятнадцать минут, ясно ведь, что просидели не меньше часа.
Все кончили есть, отвалились, ждут, когда большая стрелка подползет к половине.
Санитары забирают у овощей заляпанные подносы, а двоих стариков увозят обдавать из шланга.
В столовой половина народа опустили головы на руки – вздремнуть, пока не вернулись санитары.
Делать больше нечего, ни карт, ни журналов, ни головоломок.
Спать или на часы смотреть.
А ему не сидится – обязательно надо что-нибудь устроить.
Минуты две погонял ложкой объедки по тарелке и уже хочет новых развлечений.
Зацепляет большими пальцами карманы, наклоняет стул назад и одним глазом уставился на часы.
Трет нос.
– Знаете… Эти часы напомнили мне мишени на стрельбище в форте Райли.
Я там первую медаль получил, медаль «Отличный стрелок».
Мерфи-бьет-в-точку.
Кто хочет поспорить на доллар, что я не запулю этим кусочком масла прямо в середку циферблата, ну ладно, вообще в циферблат?
Принимает ставки от троих, берет масло на конец ножа и швыряет.
Масло прилипает к стене левее часов, сантиметрах в пятнадцати, и все дразнят его, пока он выплачивает проигрыш.
А они все проезжаются насчет того, что, мол, бьет в точку или льет в бочку, но тут приходит маленький санитар после мытья овощей, все утыкаются в свои тарелки и замолкают.
Санитар чует что-то в воздухе, но не понимает.
Так бы, наверно, и не понял, только старый полковник Маттерсон все время водит глазами вокруг, и он замечает масло, прилипшее к стене, а когда замечает, показывает на него пальцем и заводит лекцию, объясняет нам своим терпеливым зычным голосом, как будто в его словах есть смысл:
– Мас-сло… Это республиканская партия…
Санитар смотрит, куда показывает полковник, а там масло сползает по стене, как желтая улитка.
Санитар глядит на него, моргает, но не говорит ни слова, даже не обернулся, чтобы удостовериться, чьих рук дело.