В одиннадцать часов к двери подходит доктор и просит Макмерфи пройти с ним в кабинет для беседы.
Макмерфи кладет карты, встает и идет к доктору.
Доктор спрашивает, как он спал, а Макмерфи в ответ только бормочет.
– Кажется, вы сегодня задумчивы, мистер Макмерфи.
– А-а, я вообще задумчивый, – отвечает Макмерфи, и они вместе уходят по коридору.
Нет их, кажется, целую неделю, но вот идут обратно, улыбаются, разговаривают, чему-то очень рады.
Доктор стирает слезы с очков, похоже, он в самом деле смеялся, а Макмерфи опять такой же горластый, дерзкий и хвастливый, как всегда.
Таким же остается и во время обеда, а в час первый занимает место на собрании, лениво смотрит голубыми глазами из угла.
Старшая сестра входит в дневную комнату со своим выводком сестер-практиканток и с корзиной записей.
Она берет со стола вахтенный журнал, нахмурясь, смотрит в него (за весь день никто ни о чем не донес), потом идет к своему месту у двери.
Выкладывает папки из корзины на колени, перебирает их, покуда не находит папку Хардинга.
– Насколько я помню, вчера мы обсуждали затруднения мистера Хардинга и для начала неплохо продвинулись…
– Да… Прежде чем мы займемся этим, – говорит доктор, – позвольте вас на минуту перебить.
Относительно нашего с мистером Макмерфи разговора, который состоялся утром у меня в кабинете.
В сущности, воспоминаний.
Вспоминали былые дни.
Понимаете, у нас с мистером Макмерфи обнаружилось кое-что общее – мы учились в одной школе.
Сестры переглядываются, не понимают, что на него нашло.
Больные посмотрели на Макмерфи – он улыбается в своем углу – и ждут продолжения.
Доктор кивает.
– Да, в одной школе.
И по ходу беседы мы вспоминали о том, как в школе устраивали карнавалы – шумные, веселые, замечательные праздники.
Украшения, вымпелы, киоски, игры… Это всегда было одним из главных событий года.
Как я уже сказал мистеру Макмерфи, в последних двух классах я был председателем школьного карнавала… Чудесное, беззаботное время…
В комнате стало совсем тихо.
Доктор поднимает голову, озирается – не выставил ли себя идиотом.
Старшая сестра смотрит на него так, что сомнений в этом быть не может, но он без очков, взгляд ее пропадает напрасно.
– В общем, чтобы покончить с этим приступом сентиментальных воспоминаний… Мы с Макмерфи подумали о том, как отнеслись бы люди к идее устроить в нашем отделении карнавал?
Он надевает очки и снова озирается.
Люди не прыгают от радости.
Кое-кто из нас еще помнит, как несколько лет назад устроить карнавал пытался Тейбер и что из этого вышло.
Доктор ждет, а над сестрой вздымается молчание и нависает над всеми – попробуй его нарушить.
Макмерфи, понятно, молчит – карнавал его затея, – и когда я уже думаю, что охотника выступать не найдется – дураков нет, Чесвик рядом с Макмерфи вдруг буркнул и неожиданно для себя вскочил, потирая ребра.
– Хм… Лично я считаю, – он смотрит вниз на ручку кресла, где стоит кулак Макмерфи с оттопыренным кверху большим пальцем, жестким, как шпора, – что карнавал – это прекрасная идея.
Надо как-нибудь нарушить однообразие.
– Правильно, Чарли. – Доктор доволен его поддержкой. – И отнюдь не бесполезная в терапевтическом отношении.
– Конечно, – говорит Чесвик уже радостней. – Да.
Карнавал – очень терапевтическая штука.
Еще бы.
– Б-б-будет весело, – говорит Билли Биббит.
– Да, и это тоже, – говорит Чесвик. – Мы можем устроить, доктор Спайви, устроить можем.
Сканлон покажет свой номер «Человек-бомба», а я организую метание колец в трудовой терапии.
– Я буду гадать, – говорит Мартини и поднимает глаза к потолку.
– А я очень неплохо читаю по ладони – диагностирую патологию, – говорит Хардинг.
– Прекрасно, прекрасно, – говорит Чесвик и хлопает в ладоши.
До сих пор его никогда ни в чем не поддерживали.
– А я, – тянет Макмерфи, – сочту за честь работать на игровых аттракционах.
Имею опыт…
– Да, масса возможностей. – Доктор сидит выпрямившись, совсем воодушевился. – У меня множество идей…
Еще пять минут он говорит полным ходом.