Улыбка на месте.
– Так что остальные двое санитаров и сестры смогут присмотреть за людьми в ванной комнате, и это, может быть, даже проще, чем в большом помещении.
Как вы считаете, друзья?
Это выполнимый план?
Я им, надо сказать, зажегся и предлагаю попробовать – посмотрим несколько дней, что из этого выйдет.
А не выйдет – что ж, ключ у нас есть, комнату запереть всегда можем, правда?
– Правильно! – Говорит Чесвик и ударяет кулаком по ладони.
Он все еще стоит, как будто боится снова оказаться рядом с оттопыренным пальцем Макмерфи. – Правильно, доктор Спайви, если не получится, ключ у нас есть, комнату запереть всегда можно.
Конечно.
Доктор оглядывает публику – острые кивают, улыбаются и очень довольны, а он, решив, что они довольны им и его планом, краснеет, как Билли Биббит, и раза два протирает очки, прежде чем продолжить.
Мне смешно, что этот маленький человек так доволен собой.
Он смотрит на кивающих пациентов, сам кивает, говорит:
«Отлично, отлично» – и кладет руки на колени.
– Очень хорошо.
Так.
Если это решено… Я, кажется, забыл, что мы намеревались обсуждать сегодня утром.
Сестра опять слегка дергает головой, а потом наклоняется над корзиной и вынимает папку.
Листает бумаги, и похоже, что руки у нее дрожат.
Она вынимает один листок, и снова, не дав ей начать, вскакивает Макмерфи, тянет руку, переминается с ноги на ногу и протяжно, задумчиво говорит:
«Слу-ушайте», – и она перестает возиться с бумажками, застывает, словно голос Макмерфи заморозил ее так же, как сегодня утром ее голос заморозил санитара.
Когда она замерзает, у меня в голове опять какое-то приятное кружение.
Макмерфи говорит, а я внимательно наблюдаю за ней.
– Слушайте, доктор, я тут ночью такой сон видел, до смерти охота узнать, что он значит.
Понимаете, это как будто я во сне, а потом вроде как будто не я – а вроде кто-то другой на меня похожий… Вроде моего отца!
Ну да, вот кто это был.
Это был отец, потому что иногда я себя видел… То есть его… Видел с железным болтом в челюсти, как у него…
– У вашего отца железный болт в челюсти?
– Ну, сейчас уже нет, а одно время был, когда я был мальчишкой.
Он месяцев десять ходил с таким здоровым железным болтом, вот отсюда пропущенным и аж сюда!
Ух, натуральный Франкенштейн.
У него на лесопилке вышла ссора с одним там с запруды, и ему заехали обушком по челюсти… Хе!
Дайте расскажу, как это получилось…
Лицо у нее спокойное, как будто она обзавелась слепком, сделанным и раскрашенным под такое выражение, какое ей требуется.
Уверенное, ровное, терпеливое.
И не дергается – только это ужасное ледяное лицо, спокойная улыбка, отштампованная из красной пластмассы; чистый, гладкий лоб, ни одна морщинка не выдаст слабости, беспокойства; большие зеленые глаза без глубины, нарисованные с таким выражением, которое говорит: могу подождать, могу отступить на шаг или два, но ждать умею и буду терпеливой, спокойной, уверенной, потому что в проигрыше остаться не могу.
Мне показалось на минуту, что ее победили.
Может, и не показалось.
Но сейчас я понимаю, что это неважно.
Один за другим больные украдкой бросают на нее взгляды – как она отнесется к тому, что Макмерфи верховодит на собрании; видят то же самое, что я.
Такую большую не победишь.
Заслоняет полкомнаты, как японская статуя.
Ее не стронешь, и управы на нее нет.
Маленький бой она сегодня проиграла, но это местный бой в большой войне, в которой она побеждала и будет побеждать.
Нельзя позволить, чтобы Макмерфи поселил в нас надежду, усадил болванами в свою игру.
Она будет и дальше выигрывать, как комбинат, потому что за ней вся сила комбината.
На своих проигрышах она не проигрывает, а на наших выигрывает.
Чтобы одолеть ее, мало побить ее два раза из трех или три раза из пяти, надо побить при каждой встрече.
Как только ты расслабился, как только проиграл один раз, она победила навсегда.
А рано или поздно каждый из нас должен проиграть.
С этим ничего не поделаешь.