– Тот же цвет.
– Что этот домик делает в электрической компании?
– Это электростанция.
– Мартини, ты не кости в кулаке трясешь…
– Отстань от него, какая разница.
– Это же два дома!
– Фью.
Мартини переехал на целых… Дайте счесть… На целых девятнадцать.
Продвигаешься, март; ты попал на… Где твоя фигурка, браток?
– А?
Да вот она.
– Она была у него во рту, Макмерфи.
Великолепно.
Это – два шага по второму и третьему коренным зубам, четыре шага по доске, и ты попадаешь… На Балтик-авеню, Мартини.
На свой единственный участок.
До какой же степени может везти человеку, друзья?
Мартини играет третий день и практически каждый раз попадает на свою землю.
– Заткнись и бросай, Хардинг.
Твоя очередь.
Хардинг берет кости длинными пальцами и большим ощупывает грани, как слепой.
Пальцы того же цвета, что и кости, кажется, он сам их вырезал другой рукой.
Встряхивает кости, они стучат у него в кулаке.
Катятся, замирают прямо перед Макмерфи.
– Фью.
Пять, шесть, семь.
Не повезло, браток.
Опять угодил в мои громадные владения.
Ты должен мне… Ага, отделаешься двумя сотнями.
– Жалко.
Игра идет, идет под стук костей и шелест игральных денег.
Бывает, подолгу – по три дня, года – не видишь ничего, догадываешься, где ты, только по голосу репродуктора над головой, как по колокольному бую в тумане.
Когда развиднеется, люди ходят вокруг спокойно, словно даже дымки в воздухе нет.
Наверное, туман как-то действует на их память, а на мою не действует.
Даже Макмерфи, по-моему, не понимает, что его туманят.
А если и замечает, то не показывает своего беспокойства.
Старается никогда не показывать своего беспокойства персоналу; знает, что если кто-то хочет тебя прижать, то сильнее всего ты досадишь ему, если сделаешь вид, будто он тебя совсем не беспокоит.
Что бы ни сказали ему сестры и санитары, какую бы ни сделали гадость, он ведет себя с ними воспитанно.
Случается, какое-нибудь дурацкое правило разозлит его, но тогда он разговаривает еще вежливее и почтительнее, покуда злость не сойдет и сам не почувствует, до чего это все смешно – правила, неодобрительные взгляды, с которыми эти правила навязываются, манера разговаривать с тобой, словно ты какой-нибудь трехлетний ребенок, – а когда почувствует, до чего это смешно, начинает смеяться – и бесит их ужасно.
Макмерфи думает, что он в безопасности, пока способен смеяться, – и до сих пор у него это получалось.
Только один раз он не совладал с собой и показал, что злится – но не из-за санитаров, не из-за старшей сестры, не из-за того, что они сделали, а из-за больных, из-за того, чего они н е сделали.
Это произошло на групповом собрании.
Он обозлился на больных за то, что они повели себя чересчур осторожно – перетрухнули, он сказал.
Он принимал у них ставки на финальные матчи чемпионата по бейсболу, которые начинались в пятницу.
И думал, что будем смотреть их по телевизору, хотя передавали их не в то время, когда разрешено смотреть телевизор.
За несколько дней на собрании он спрашивает, можно ли нам заняться уборкой вечером, в телевизионное время, а днем посмотреть игры.
Сестра говорит «нет», как он примерно и ожидал.
Она говорит ему, что распорядок составили, исходя из тонких соображений, и эта перестановка приведет к хаосу.
Такой ответ сестры его не удивляет; удивляет его поведение острых, когда он спрашивает, как они к этому относятся.
Будто воды в рот набрали.
Попрятались каждый в свой клубок тумана, я их еле вижу.