– Да послушайте, – говорит он им, но они не слушают.
Он ждет, чтобы кто-нибудь заговорил, ответил на его вопрос.
А они как будто оглохли, не шевельнутся. – Слушайте, черт побери, тут между вами, я знаю, не меньше двенадцати человек, которым не все равно, кто выиграет в этих матчах.
Неужели вам неохота самим поглядеть?
– Не знаю, мак, – говорит наконец Сканлон, – вообще-то я привык смотреть шестичасовые новости.
А если мы так сильно поломаем распорядок, как говорит мисс Гнусен…
– Черт с ним, с распорядком.
Получишь свой поганый распорядок на будущей неделе, когда кончатся финалы.
Что скажете, ребята?
Проголосуем, чтобы смотреть телевизор днем, а не вечером.
Кто за это?
– Я! – Кричит Чесвик и вскакивает.
– Все, кто за, поднимите руки.
Ну, кто за?
Поднимает руку Чесвик.
Кое-кто из острых озирается – есть ли еще дураки? Макмерфи не верит своим глазам.
– Кончайте эту ерунду.
Я думал, вы можете голосовать насчет порядков в отделении и прочих дел.
Разве не так, доктор?
Доктор кивает, потупясь.
– Так кто хочет смотреть игры?
Чесвик тянет руку еще выше и сердито оглядывает остальных.
Сканлон мотает головой, а потом поднимает руку над подлокотником кресла.
И больше никто. У Макмерфи язык отнялся.
– Если с этим вопросом покончено, – говорит сестра, – может быть, продолжим собрание?
– Ага, – говорит он и оползает в кресле так, что его шапка чуть не касается груди. – Ага, продолжим наше собачье собрание.
– Ага, – говорит Чесвик, сердито оглядывает людей и садится, – ага, продолжим наше сволочное собрание. – Он мрачно кивает, потом опускает подбородок на грудь и сильно хмурится.
Ему приятно сидеть рядом с Макмерфи и быть таким храбрым.
Первый раз у него в проигранном деле нашелся союзник.
Макмерфи так зол и они ему так противны, что после собрания он ни с кем не разговаривает.
Билли Биббит сам подходит к нему.
– Рэндл, – говорит Билли, – кое-кто из нас пять лет уже здесь. – Он терзает скрученный в трубку журнал, на руках его видны ожоги от сигарет. – А кое-кто останется здесь еще надолго-надолго – и после того как ты уйдешь, и после того, как кончатся эти финальные игры.
Как ты… Не понимаешь… – Он бросает журнал и уходит. – А, что толку.
Макмерфи глядит ему вслед, выгоревшие брови снова сдвинуты от недоумения.
Остаток дня он спорит с остальными о том, почему они не голосовали, но они не хотят говорить, и он как будто отступает, больше не заводит разговоров до последнего дня перед началом игр.
– Четверг сегодня, – говорит он и грустно качает головой.
Он сидит на столе в ванной комнате, ноги положил на стул, пробует раскрутить на пальце шапку.
Острые бродят по комнате, стараются не обращать на него внимания.
Уже никто не играет с ним в покер и в очко на деньги – когда они отказались голосовать, он так разозлился, что раздел их чуть не догола, все они по уши в долгах и боятся залезать дальше – а на сигареты играть не могут, потому что сестра велела снести все сигареты на пост для хранения, говорит, что заботится об их же здоровье, но они понимают – для того, чтобы Макмерфи не выиграл все в карты.
Без покера и очка в ванной тихо, только звук репродуктора доносится из дневной комнаты.
До того тихо, что слышишь, как ребята наверху, в буйном, лазают по стенам да время от времени подают сигнал «У-у, у-у, у-у-у» равнодушно и скучно, как младенец кричит, чтобы укричаться и уснуть.
– Четверг, – снова говорит Макмерфи.
– У-у-у, – вопит кто-то на верхнем этаже.
– Это Гроган, – говорит Сканлон и глядит на потолок.
Он не хочет замечать Макмерфи. – Горлан Гроган.
Несколько лет назад прошел через наше отделение.
Не хотел вести себя тихо, как велит мисс Гнусен, помнишь его, Билли?
Все «У-у, у-у», я думал, прямо рехнусь.
С этими остолопами одно только можно – кинуть им пару гранат в спальню.
Все равно от них никакой пользы…