– А завтра пятница, – говорит Макмерфи.
Не дает Сканлону увести разговор в сторону.
– Да, – говорит Чесвик, свирепо оглядывает комнату, – завтра пятница.
Хардинг переворачивает страницу журнала.
– То есть почти неделя, как наш друг Макмерфи живет среди нас и до сих пор не сверг правительство, – ты это имел в виду, Чесвикульчик?
Господи, подумать только, в какую бездну равнодушия мы погрузились – позор, жалкий позор.
– Правительство подождет, – говорит Макмерфи. – А Чесвик говорит: завтра по телевизору первый финальный матч; и что же мы будем делать?
Снова драить эти поганые ясли?
– Ага, – говорит Чесвик. – Терапевтические ясли мамочки Гнусен.
У стены ванной я чувствую себя шпионом: ручка моей швабры сделана не из дерева, а из металла (лучше проводит электричество) и полая, места хватит, чтобы спрятать маленький микрофон.
Если старшая сестра нас слушает, ох и задаст она Чесвику.
Вынимаю из кармана затвердевший шарик жвачки, отрываю от него кусок и держу во рту, размягчаю.
– Давайте-ка еще раз, – говорит Макмерфи. – Посчитаем, сколько будут голосовать за меня, если я опять попрошу включать телевизор днем?
Примерно половина острых кивают: да – но голосовать будут, конечно, не все.
Он снова надевает шапку и подпирает подбородок обеими ладонями.
– Ей-богу, не понимаю вас.
Хардинг, ты-то чего косишь?
Боишься, что старая стервятница руку отрежет, если поднимешь?
Хардинг вздергивает жидкую бровь.
– Может быть. Может быть, боюсь, что отрежет, если подниму.
– А ты, Билли?
Ты чего испугался?
– Нет.
Вряд ли она что-нибудь с-с-сделает, но… – Он пожимает плечами, вздыхает, вскарабкивается на пульт, с которого управляли душами, и садится там, как мартышка, – просто я думаю, что от голосования н-н-не будет никакой пользы.
В к-к-конечном счете.
Бесполезно, м-мак.
– Бесполезно?
Скажешь!
Да вам руку поупражнять – и то польза.
– И все-таки рискованно, мой друг.
Она всегда имеет возможность прижать нас еще больше.
Из-за бейсбольного матча рисковать не стоит, – говорит Хардинг.
– Кто это сказал?
Черт, сколько лет я уже не пропускал финалов.
Один раз я в сентябре сидел – так даже там позволили принести телевизор и смотреть игры: иначе у них вся тюрьма взбунтовалась бы.
Может, вышибу, к черту, дверь и пойду куда-нибудь в бар смотреть игру – я и мой приятель Чесвик.
– Вот это уже соображение по существу, – говорит Хардинг и бросает журнал. – Может быть, проголосуем завтра на собрании?
«Мисс Гнусен, вношу предложение перевести палату en masse В «Час досуга» на предмет пива и телевидения».
– Я бы поддержал предложение, – говорит Чесвик. – Правильное, черт возьми.
– К свиньям твои массы, – говорит Макмерфи. – Мне надоело смотреть на вас, старушечья рота; когда мы с Чесвиком отвалим отсюда, ей-богу, заколочу за собой дверь.
Вы, ребятки, оставайтесь, мамочка не разрешит вам переходить улицу.
– Да ну?
В самом деле? – Фредриксон еще раньше подошел к Макмерфи.
– Прямо высадишь своим большим башмаком эту дверь, настоящий мужчина?
О-о, с тобой шутки плохи.
Макмерфи почти и не взглянул на Фредриксона: он знает, что Фредриксон может корчить из себя крутого парня, только крутость с него слетает при малейшем испуге.
– Так что, настоящий мужчина, – не унимается Фредриксон, – высадишь дверь, покажешь нам, какой ты герой?
– Нет, фред. Неохота портить ботинок.
– Вон что?
А то ты очень развоевался – так как же ты вырвешься отсюда?