– У кого есть лишние пять долларов?
Кладите или дальше проходите…
Они сразу же начинают писать расписки: он столько раз обыгрывал их в покер и в очко, что им не терпится поквитаться с ним, а тут дело верное.
Не понимаю, что он затеял, – пускай он большой и здоровый, но чтобы взять этот пульт, нужны трое таких, как он, и Макмерфи сам это знает.
С одного взгляда ясно: не то что от земли оторвать, он даже наклонить его не сможет.
Но вот все острые написали долговые расписки, и он подходит к пульту, снимает с него Билли Биббита, плюет на широкие мозолистые ладони, шлепает одну о другую, поводит плечами.
– Ладно, отойдите в сторонку.
Когда я напрягаюсь, я, бывает, трачу весь воздух по соседству, и взрослые мужики от удушья падают в обморок.
Отойдите.
Будет трескаться цемент, и полетит сталь.
Уберите детей и женщин в безопасное место.
Отойдите…
– Ведь может и поднять, ей-богу, – бормочет Чесвик.
– Если языком, то пожалуй, – отвечает Фредриксон.
– Но скорее приобретет отличную грыжу, – говорит Хардинг. – Ладно, Макмерфи, не валяй дурака, человеку эту вещь не поднять.
– Отойдите, барышни, кислород мой расходуете.
Макмерфи двигает ногами, чтобы принять стойку поудобнее, потом еще раз вытирает ладони о брюки и, наклонившись, берется за рычаги по бокам пульта.
Тянет за них, а острые начинают улюлюкать и шутить над ним.
Он отпускает рычаги, выпрямляется и снова переставляет ноги.
– Сдаешься? – Фредриксон ухмыляется.
– Только разминка.
А вот сейчас будет всерьез… – Снова хватается за рычаги.
И вдруг все перестают улюлюкать.
Руки у него набухают, вены вздуваются под кожей.
Он зажмурился и оскалил зубы.
Голова у него откинута, сухожилия, как скрученные веревки, протянулись по напружиненной шее, через плечи и по рукам.
Все тело дрожит от напряжения; он силится поднять то, чего поднять не может, и сам знает это, и все вокруг знают.
И все же в ту секунду, когда мы слышим, как хрустит цемент под нашими ногами, у нас мелькает в голове: а ведь поднимет, чего доброго.
Потом он с шумом выдувает воздух и без сил отваливается к стене.
На рычагах осталась кровь, он сорвал себе ладони.
С минуту он тяжело дышит, с закрытыми глазами прислонясь к стене.
Ни звука, только его свистящее дыхание; все молчат.
Он открывает глаза и смотрит на нас.
Обводит взглядом одного за другим – даже меня, – потом вынимает из карманов все долговые расписки, которые собрал в последние дни за покером.
Он наклоняется над столом и пробует их разобрать, но руки у него скрючены, как красные птичьи лапы, пальцы не слушаются.
Тогда он бросает всю пачку на пол – а расписок там на сорок – пятьдесят долларов от каждого – и идет прочь из ванной комнаты.
В дверях оборачивается к зрителям.
– Но я хотя бы попытался, – говорит он. – Черт возьми, на это по крайней мере меня хватило, так или нет?
И выходит, а запачканные бумажки валяются на полу – для тех, кто захочет в них разбираться.
В комнате для персонала консультант с серой паутиной на желтом черепе разговаривает с врачами-стажерами.
Я мету мимо него.
– А это что такое? – Он смотрит на меня, как на непонятную букашку.
Один из молодых врачей показывает на свои уши, глухой, мол, и консультант продолжает.
Подъезжаю за щеткой к большущей картине – приволок ее этот, по связям с общественностью, когда напустили такого туману, что я его не видел.
На картине какой-то удит на искусственную муху в горах, похоже на очокос возле пейнвилла – снег на вершинах за соснами, высокие стволы белого тополя по берегам речки, земля в кислых зеленых заплатах щавеля.
Он забрасывает свою муху в заводь позади скалы.
На муху тут не годится. Тут нужна блесна и крючок номер шесть – а на муху лучше вон там, пониже, на стремнине.
Между тополей бежит тропа, я прошелся со щеткой по тропе, сел на камень и гляжу назад через раму на консультанта, который беседует с молодыми.
Вижу, он тычет пальцем в какое-то место на ладони, но слов его не слышно за шумом холодной пенистой речки, мчащейся по камням.
Ветер дует с вершин, он пахнет снегом.