Вижу кротовые кучи в траве.
До чего приятное место, вот где можно вытянуть ноги и расслабиться.
Забывается – надо специально сесть и постараться вспомнить, – забывается, каково было жить в прежней больнице.
Там не было на стенах таких приятных мест для отдыха.
Не было телевизора, плавательных бассейнов, курятины два раза в месяц.
Голые стены, стулья, смирительные рубашки, такие тугие, что надо часами трудиться, пока из них выберешься.
С тех пор медики многому научились.
«Проделан большой путь», – говорит толстолицый по связям с общественностью.
Они очень украсили жизнь при помощи краски, украшений и хромированной сантехники.
«У человека, которому захочется сбежать из такого приятного места, – говорит толстолицый по связям с общественностью, – да у него просто не все в порядке».
В ординаторской приглашенный специалист отвечает на вопросы молодых врачей, а сам обнимает себя за локти и ежится, будто замерз.
Он тощий, высохший, одежда болтается на мослах.
Он стоит, обнимает себя за локти и ежится.
Тоже, наверно, почувствовал холодный снежный ветер с вершин.
По вечерам стало трудно найти свою кровать, приходится ползать на четвереньках, щупать снизу пружины, покуда не нашарю прилепленные там шарики жвачки. Никто не жалуется на туман.
Теперь я сообразил почему: худо, конечно, но можно нырнуть в него и спрятаться от опасности.
Вот чего не понимает Макмерфи: что мы хотим спрятаться от опасности.
Он все пытается вытащить нас из тумана на открытое место, где до нас легко добраться.
Внизу прибыла партия замороженных частей – сердец, почек, мозгов и прочего.
Слышу, как они гремят, скатываясь в холодильник по угольному желобу.
В комнате кто-то невидимый говорит, что в буйном отделении кто-то покончил с собой.
Горлан Гроган.
Отрезал мошонку, истек кровью прямо на стульчаке в уборной, там было еще человек пять, и ничего не заметили, пока он не свалился на пол мертвый.
Вот чего не могу понять: чего им так не терпится, подождал бы немного, и все.
Я знаю, как она у них действует, туманная машина.
В Европе у нас целый взвод работал с ними на аэродромах.
Когда разведка сообщала, что будут бомбить, или генералы задумывали что-то секретное – сделать втихомолку, скрыть так, чтобы даже шпионы на базе ни о чем не догадались, – на летное поле пускали туман.
Устройство нехитрое: обыкновенный компрессор засасывает воду из одного бака и специальное масло из другого бака, сжимает их, и из черной трубы на конце машины выдувается белая туча тумана, которая может покрыть все поле за девяносто секунд.
Это было первое, что я увидел, когда приземлились в Европе, – туман из таких машин.
За нашим транспортным самолетом увязались перехватчики, и, как только мы сели, туманная команда запустила машины.
Мы смотрели в круглые поцарапанные иллюминаторы и увидели, как «джипы» подвезли эти машины к самолету, а потом заклубился туман, поплыл по полю и залепил стекла, точно мокрая вата.
Из самолета шли на звук судейского свистка – свистел лейтенант, и похоже это было на крик перелетного гуся.
Как только я вылез из люка, стало видно не дальше чем на метр.
Казалось, ты на поле совсем один.
Враг тебе был не опасен, но ты чувствовал себя ужасно одиноким.
Звуки замирали и растворялись уже в нескольких шагах, и ты не слышал никого из своего взвода, ничего, кроме отрывистых свистков в мягкой, пушистой белизне, такой густой, что в ней терялось даже твое тело ниже пояса; видел защитную рубашку, медную пряжку на поясе, а дальше только белое, как будто ниже пояса ты тоже растворился в тумане.
А потом другой солдат, заблудившийся, как и ты, вдруг появлялся прямо перед глазами – так крупно и ясно ты не видел человеческого лица никогда в жизни.
Глаза твои изо всех сил старались прорвать туман, и, когда что-то появляется перед ними, каждая подробность видна в десять раз яснее обычного, так ясно, что вы оба поневоле отворачиваетесь.
Когда перед тобой появляется человек, ты не хочешь смотреть ему в лицо, и он не хочет – очень уж больно видеть кого-то с такой ясностью, как будто смотришь ему внутрь, – но отвернуться и совсем его потерять тоже неохота.
Вот и выбирай: либо напрягайся и смотри на то, что появляется из тумана, хотя смотреть больно, либо расслабься и пропади во мгле.
Они купили такую туманную машину, списанную в армии, подсоединили к вентиляции в новом корпусе до того, как нас туда перевели, и поначалу, чтобы не потеряться, я вглядывался в туман изо всех сил – так же, как на аэродромах в Европе.
Тут никто свистком не сигналил и веревок не натягивал; оставалось только зацепиться за что-нибудь глазами, чтобы не пропасть.
Иногда все равно пропадал, тонул в нем, чтобы спрятаться, а после каждый раз оказывался на одном и том же месте, перед одной и той же металлической дверью с рядом заклепок, похожих на глаза, и без номера, словно эта дверь притягивала меня, сколько бы я ни сопротивлялся, словно ток, который вырабатывали за дверью эти демоны, посылался по лучу сквозь туман и приводил меня туда, как робота.
День за днем я бродил в тумане, боялся, что больше никогда ничего не увижу, а потом будет эта дверь, она откроется, и там обитая матами стена, чтобы не проходили звуки, и среди красных медных проводов, мерцающих трубок и бодрого треска электрических искр, как выходцы с того света, в очереди стоят люди.
Я встану за ними ждать своей очереди к столу.
Стол в форме креста, на нем отпечатались тени сотен убитых – контуры запястий и щиколоток залегли под кожаными ремнями, пропотевшими до зелени, контуры шей и голов протянулись к серебряной ленте, которой перехватывают лоб.
И техник за пультом поднимет глаза от приборов, оглядит очередь, покажет на меня рукой в резиновой перчатке:
«Погодите, я знаю этого длинного дурака – врежьте ему по затылку или позовите подмогу.
Этот дергается хуже всех».
Поэтому раньше старался в туман особенно не погружаться – от страха, что потеряюсь и окажусь перед дверью шокового шалмана.