Вглядывался во все, что вставало передо мной, цеплялся глазами, как цепляются за изгородь во время бурана.
Но они пускали туман все гуще и гуще, и сколько я ни сопротивлялся, раза два-три в месяц все равно прибывал к этой двери, и за ней меня встречал едкий запах искр и озона.
При всех моих стараниях было очень трудно не потеряться.
Потом я сделал открытие: можно и не угодить в эту дверь, если пришипился в тумане, сидишь тихо.
Дело в том, что я сам отыскивал эту дверь: пугался, что так долго плутаю в тумане, начинал кричать, и меня засекали.
А может, для того и кричал, чтобы засекли; казалось, согласен на что угодно, только бы не потеряться, – даже на шоковый шалман.
Теперь не знаю.
Потеряться не так уж плохо.
Нынче все утро ждал, когда начнут туманить.
В последние дни пускали все гуще и гуще.
Я догадался, что это из-за Макмерфи.
На регуляторы его еще не поставили – пробуют захватить врасплох.
Поняли, что хлопот с ним не оберешься: раз пять он уже раздразнил Чесвика, Хардинга и еще некоторых до того, что они чуть не сцеплялись с кем-нибудь из санитаров, но только подумаешь, что сейчас к скандалисту придут на помощь другие, включается туманная машина – как сейчас.
Я услышал гудение компрессора за решеткой всего несколько минут назад, как раз когда острые начали выносить столы перед лечебным собранием, – а туман уже стелется по полу так густо, что у меня намокли брюки.
Протираю стекла в двери поста и слышу, как старшая сестра снимает трубку телефона и говорит врачу, что наше собрание скоро начнется и чтобы он выкроил час после обеда для совещания персонала.
– Дело в том, – говорит она, – что, по-моему, уже давно назрело время обсудить вопрос о больном Рэндле Макмерфи… И вообще, следует ли его держать в нашем отделении. – С минуту она слушает, а потом говорит:
– Мне кажется, будет неразумно, если мы позволим ему и дальше будоражить больных, как в последние дни.
Вот почему она пустила туман перед собранием.
Обычно она этого не делает.
А сегодня хочет что-то сделать с Макмерфи – может, сплавить его в буйное.
Я кладу оконную тряпку, иду к своему стулу в конце ряда и почти не вижу, как занимают свои места соседи-хроники, как входит доктор, протирая очки, – словно это не туман ему мешает смотреть, а просто стекла запотели.
Чтобы клубился так густо, я еще не видел.
Слышу, они где-то пытаются начать собрание, говорят чепуху насчет того, почему заикается Билли Биббит, с чего это началось.
Слова доходят до меня словно сквозь воду – такой он густой.
До того похож на воду, что всплываю в нем со стула и не сразу могу понять, где верх, где низ.
Даже мутит сперва от этого плавания.
Ни зги не видно.
Такого густого, чтобы всплывать никогда еще не было.
Голоса глохнут и нарастают, пропадают и появляются снова, и порой такие громкие, что ясно: говорят прямо рядом с тобой, – но все равно никого не вижу.
Узнаю голос Билли, заикается еще хуже, чем всегда, потому что волнуется: – …Ис-исключили из университета з-з-за то, что перестал х-х-ходить на военную подготовку.
Я н-не мог в-выдержать.
Н-на п-пе-перекличке, к-когда офицер выкликал
«Биббит», я не м-мог отозваться.
Полагалось ответить: «З-з-з…» – Слово застряло у него в горле, как кость.
Слышу, сглатывает и пробует снова. – Полагалось ответить:
«Здесь, сэр», – а я ни за что н-не мог.
Голос уходит, потом слева врезается голос старшей сестры:
– Билли, вы можете вспомнить, когда у вас возникли затруднения с речью?
Когда вы начали заикаться, помните?
Не пойму, смеется он или что.
– Н-начал заикаться?
Начал?
Я начал заикаться с первого с-своего слова: м-м-м-мама.
Потом разговор заглох совсем; такого со мной еще не бывало.
Может, Билли тоже спрятался в тумане.
Может быть, все острые окончательно и навсегда провалились в туман.
Я и стул проплываем друг мимо друга.
Это первый предмет, который я вижу.
Он выцеживается из тумана справа и на несколько секунд повисает прямо передо мной, чуть-чуть бы ближе, и рукой достал бы.
В последнее время я не связываюсь с вещами, которые появляются из тумана, сижу тихо и не цепляюсь за них.