Но сейчас я напуган так, как раньше бывал напуган.
Изо всех сил тянусь к стулу, хочу схватить его, но опоры нет, только бултыхаюсь в воздухе, только смотрю, а стул вырисовывается все яснее, яснее, чем всегда, так что различаю даже отпечаток пальца там, где рабочий прикоснулся к непросохшему лаку, – стул висит передо мной несколько секунд, потом скрывается.
Никогда не видел, чтобы вещи плавали.
Никогда не видел такого густого, такого, что не могу опуститься на пол, встать на ноги и пойти.
Поэтому и напуган: чувствую, что на этот раз могу уплыть куда-то навсегда.
Из тумана, чуть ниже меня, выплывает хроник.
Это старик полковник Маттерсон читает письмена морщин на длинной желтой ладони.
Смотрю на него внимательно, потому что вижу его, наверно, в последний раз.
Лицо огромное, невыносимо смотреть.
Каждый волос и морщина большие, будто гляжу на него в микроскоп.
Вижу его так ясно, что вижу всю его жизнь.
На лице шестьдесят лет юго-западных военных лагерей, оно изрыто окованными сталью колесами зарядных ящиков, стерто до кости тысячами ног в двухдневных марш-бросках.
Он выпрямляет длинную ладонь, подносит к глазам, щурится и пальцем другой руки, мореным и лакированным, как приклад, от въевшегося никотина, подчеркивает на ней слова.
Голос у него низкий, медленный, терпеливый, и вижу, как выходят из его хрупких губ тяжелые и темные слова.
– Так… Флаг – это… А-а-мери-ка.
Америка – это… Слива.
Персик.
Арбуз.
Америка – это… Леденец.
Тыквенное семечко.
Америка – это телевизор.
Это правда.
Все написано на желтой ладони.
Я читаю вместе с ним.
– Теперь… Крест – это… Мексика. – Поднимает глаза: слушаю ли я; увидел, что слушаю, улыбнулся и читает дальше: – Мексика – это грецкий орех.
Фундук.
Же-лудь.
Мексика – это радуга.
Радуга… Деревянная.
Мексика… Деревянная.
Я понимаю, к чему он клонит.
Эти речи слышу от него все шесть лет, что он здесь, но никогда не прислушивался, считал его говорящей статуей, вещью, сделанной из костей и артрита, которая сыплет этими дурацкими определениями без капли смысла.
Теперь наконец я понял, что он говорит.
Я пытаюсь удержаться за старика последним взглядом, хочу запомнить его и смотрю с таким напряжением, что начинаю понимать.
Он замолк и глянул на меня – понятно ли, и хочется крикнуть ему: «Да, понимаю, Мексика, правда, грецкий орех, коричневая и твердая, и ты можешь пощупать глазами – она как грецкий орех!
Дело говоришь, старик, просто на свой лад.
Ты не такой сумасшедший, за какого тебя считают.
Да… Мне понятно…»
Но туман забил мне горло, ни звука не могу выдавить.
Он начинает растворяться, все так же склонившись над своей ладонью.
– Теперь… Зеленая овца – это… Ка-на-да.
Канада – это… Елка.
Пшеничное поле.
Ка-лен-дарь.
Он отплывает, а я изо всех сил стараюсь не упустить его из виду.
Стараюсь так, что глазам больно, и закрываю их, а когда открываю, то полковника уже нет.
Опять плаваю один, потерялся хуже, чем всегда.
Думаю: вот и все.
Теперь безвозвратно.
И тут старик Пит, лицо как прожектор.