Потом кто-то говорит:
– Дайте ему проголосовать, почему запрещаете?
Хотите сдать его в буйное только за то, что предлагает голосование?
Почему нам нельзя смотреть в другие часы?
– Мистер Сканлон, насколько я помню, вы три дня отказывались есть, пока мы не разрешили вам включать телевизор в шесть вместо шести тридцати.
– Надо же людям смотреть последние известия?
Да они могли разбомбить Вашингтон, а мы бы еще неделю не знали.
– Да?
И вы готовы пожертвовать последними известиями ради того, чтобы увидеть, как два десятка мужчин перебрасываются бейсбольным мячиком?
– И то и другое нельзя ведь?
Наверно, нельзя.
А-а, шут с ним… На этой неделе вряд ли будут бомбить.
– Пусть он голосует, мисс Гнусен.
– Хорошо.
Но, по-моему, перед нами яркое доказательство того, насколько он расстраивает некоторых пациентов.
Что именно вы предлагаете, мистер Макмерфи?
– Предлагаю снова проголосовать за то, чтобы мы смотрели телевизор днем.
– Вы уверены, что еще одного голосования вам будет достаточно?
У нас более важные дела…
– Мне достаточно.
Просто охота поглядеть, у кого из этих чудаков есть храбрость, а у кого нет.
– Именно такие разговоры, доктор Спайви, и наводят меня на мысль, что больным было бы приятнее, если бы Макмерфи перевели от нас.
– Пусть голосует, почему нельзя?
– Конечно, можно, мистер Чесвик.
Группа может приступать.
Поднятия рук вам довольно, мистер Макмерфи, или настаиваете на тайном голосовании?
– Я хочу видеть руки.
И которые не поднимутся, тоже хочу видеть.
– Все, кто желает смотреть телевизор днем, поднимите руки.
Первой поднимается рука Макмерфи, я узнаю ее по бинту, он порезался, когда поднимал пульт.
А потом, ниже по склону, одна за другой из тумана поднимаются еще руки.
Как будто… Широкая красная рука Макмерфи ныряет в туман и вытаскивает оттуда людей за руки, вытаскивает, а они моргают на свету.
Сперва одного, потом другого, потом еще одного.
Так – по всей цепочке острых и вытаскивает их из тумана, пока все не оказались на ногах, все двадцать человек, и подняли руки не просто за бейсбол, но и против старшей сестры, против того, что она хочет отправить Макмерфи в буйное, против того, что она говорила, и делала, и давила их многие годы.
В комнате тишина.
Вижу, как все огорошены – и больные и персонал.
Сестра не понимает, в чем дело: вчера до того, как он попробовал поднять пульт, проголосовало бы человека четыре или пять от силы.
Но вот она заговорила, и по голосу нипочем не догадаешься, как она удивлена.
– Я насчитала только двадцать, мистер Макмерфи.
– Двадцать?
Ну так что?
Нас тут двадцать и есть… – Он осекся, поняв, о чем речь. – Э-э, постойте-ка…
– Боюсь, что ваше предложение не прошло.
– Да постойте минутку, черт возьми!
– В отделении сорок больных, мистер Макмерфи.
Сорок. А проголосовали только двадцать.
Чтобы изменить распорядок, вам нужно большинство.
Боюсь, что голосование закончено.
По всей комнате опускаются руки.
Люди понимают, что их победили, и пытаются улизнуть обратно в безопасный туман. Макмерфи вскочил.