Из больных никого.
Старшая сестра тут дольше.
Острые с хрониками почти не общаются.
Одни у одной стены дневной комнаты, другие – у другой, так велят санитары.
Санитары говорят, что так больше порядка, и всем дают понять, что они так хотят.
Они вводят нас после завтрака, смотрят, как мы распределимся, и кивают:
«Вот правильно, джентльмены, так и надо.
Так и оставайтесь».
Вообще-то они могли бы и не приказывать: хроники, кроме меня, двигаются мало, а острые говорят, что им и у своей стены неплохо, у хроников, мол, пахнет хуже, чем от грязной пеленки.
Но я-то знаю, не из-за вони держатся подальше от хроников, а просто не хотят вспоминать, что такое же может случиться и с ними.
Старшая сестра угадывает этот страх и умеет сыграть на нем: если острый начинает дуться, она говорит: ребятки, будьте хорошими ребятками, сотрудничайте, поддерживайте курс учреждения, он выработан, чтобы вас излечить, или кончите на той стороне.
(Все в отделении гордятся тем, как сотрудничают больные.
У нас есть медная табличка, прибитая к кленовой дощечке: «Поздравляем отделение, обходящееся наименьшим количеством персонала».
Это приз за сотрудничество.
Он висит на стене над вахтенным журналом точно посредине между хрониками и острыми.)
Рыжий новичок Макмерфи живо смекнул, что он не хроник.
За минуту осмотрелся в дневной комнате, увидел, что его место среди острых, и сразу шагает туда, ухмыляясь и всем по пути пожимая руки.
Чувствую, что всем им там не по себе – из-за шуток его и подначек, из-за того, как он покрикивает на негра, который еще гоняется за ним с термометром, а главное, из-за этого зычного, нахального смеха.
Стрелки на контрольном пульте и те от него подергиваются.
Острые струхнули, как ребята в классе, когда учительница вышла, а самый шебутной мальчишка начинает ходить на голове и они ждут, что сейчас она вбежит и оставит всех после уроков.
Они ерзают и дергаются вместе со стрелками на контрольном пульте; я вижу, что Макмерфи заметил их смущение, но это его не останавливает.
– До чего унылая команда, черт возьми.
Ребята, кажись вы не такие уж сумасшедшие. – Он старается расшевелить их вроде того, как аукционщик сыплет шутками, чтобы расшевелить публику перед началом торгов. – Кто тут называет себя самым сумасшедшим?
Кто у вас главный псих?
Кто картами заведует?
Я здесь первый день, поэтому хочу сразу представиться нужному человеку – если докажет мне, что о н нужный человек.
Так кто здесь пахан-дурак?
Говорит он это Билли Биббиту.
Он наклонился и смотрит на него так пристально, что Билли вынужден ответить и отвечает с запинкой, что он еще не па-пахан-д-дурак, а п-пока только за-за-заместитель.
Макмерфи сует ему большую руку, и Билли ничего не остается, как пожать ее.
– Ладно, друг, – говорит Макмерфи, – я, конечно, рад, что ты за-за-заместитель, но поскольку эту лавочку со всеми потрохами я намерен прибрать к рукам, мне желательно потолковать с главным. – Он оглядывается на острых, которые прервали карточные игры, накрывает одну руку другой и щелкает всеми суставами. – Видишь ли, друг, я задумал сделаться здесь игорным королем и наладить злую игру в очко.
Так что отведи-ка меня к вашему атаману, и мы с ним решим, кому из нас быть под кем.
Всем невдомек, дурака валяет этот широкогрудый человек со шрамом на лице и шалой улыбкой, или он в самом деле такой ненормальный, или и то и другое, но они с большим удовольствием включаются в эту игру.
Они видят, как он кладет свою красную лапу на тонкую руку Билли Биббита, и ждут, что скажет Билли.
Билли понимает, что отвечать должен он, поэтому оборачивается и выбирает одного из тех, кто играет в «тысячу».
– Хардинг, – говорит Билли, – п-по-моему, это к тебе.
Ты п-председатель совета па-пациентов.
Этот человек хочет с тобой г-говорить.
Острые заулыбались, они уже не смущаются, а рады, что происходит что-то необыкновенное.
Дразнят Хардинга, спрашивают, он ли пахан-дурак.
Он кладет карты.
Хардинг весь плоский, нервный, и кажется, что его лицо ты видел в кино – чересчур оно красивое для обыкновенного мужчины.
У него широкие худые плечи, и он заворачивает в них грудь, когда хочет спрятаться в себя.
Ладони и пальцы у него длинные, белые, нежные – мне кажутся вырезанными из мыла; иногда они выходят из повиновения, парят перед ним сами по себе, как две белые птицы, и он, спохватившись, запирает их между коленями: стесняется своих красивых рук.
Он председатель совета пациентов, потому что у него есть документ, где сказано, что он окончил университет.
Документ в рамке стоит на его тумбочке рядом с фотографией женщины в купальнике, про которую тоже подумаешь, что видел ее в кино – у нее очень большая грудь, и она пальцами придерживает на ней лифчик купальника, а сама смотрит вбок на фотоаппарат.
Позади нее на полотенце сидит Хардинг и выглядит в плавках довольно тощим, будто ждет, что какой-нибудь здоровый парень набросает на него ногой песок.
Хардинг всегда хвастается тем, что у него такая жена, самая, говорит, сексуальная женщина в мире и не нарадуется ему по ночам.
Когда Билли указал на него, Хардинг развалился на стуле, принял важный вид и говорит потолку, а не Биббиту и Макмерфи:
– Этот… Джентльмен записан на прием?