Ты, Габриэль?
Джордж?
Нет?
А ты, вождь, ты как?
Он стоит надо мной в тумане.
Почему не хочет оставить меня в покое?
– Вождь, на тебя последняя надежда.
Старшая сестра складывает бумаги; остальные сестры стоят вокруг нее.
Наконец и она встает.
– Итак, собрание переносится, – слышу ее голос. – Примерно через час прошу сотрудников собраться в комнате для персонала.
Так что, если нет других…
Поздно, теперь я ее не остановлю. Макмерфи что-то сделал с ней еще в первый день, заколдовал своей рукой, и она действует не так, как я велю.
Смысла в этом нет, дураку ясно, и сам бы я никогда так не поступил.
По одному тому, как смотрит на меня сестра и не находит слов, я понимаю, что меня ждет неприятность, – но остановиться не могу. Макмерфи задействовал во мне скрытый контур, медленно поднимает ее, чтобы вытащить меня из тумана на голое место, там я стану легкой добычей.
Это он делает, его провод…
Нет.
Неправда.
Я поднял ее сам.
Макмерфи гикает, заставляет меня встать, лупит по спине.
– Двадцать один!
С вождем двадцать один человек!
И если это не большинство, плюньте мне в глаза!
– А-ха-ха! – Вопит Чесвик.
Другие острые идут ко мне.
– Собрание было закрыто, – говорит сестра.
Улыбку еще не сняла, но когда уходит из дневной комнаты к посту, затылок у нее красный и набухший, словно она вот-вот взорвется. * * *
Но она не взрывается, пока еще нет, еще час не взрывается.
Улыбка ее за стеклом кривая и странная, такой мы раньше не видели.
Она просто сидит.
Вижу, как поднимаются и опускаются у нее плечи при вдохах и выдохах.
Макмерфи смотрит на стенные часы и говорит, что игра сейчас начнется.
Он у фонтанчика для питья вместе с другими острыми на коленях драит плинтус.
Я в десятый раз за сегодня подметаю чулан для щеток.
Сканлон и Хардинг возят по коридору полотер, растирают свежий воск блестящими восьмерками. Макмерфи еще раз говорит, что игра уже должна начаться, и встает, бросив тряпку на полпути.
Остальные не прекращают работу. Макмерфи проходит мимо окна, она свирепо глядит на него оттуда, и он ухмыляется ей так, словно уверен, что теперь он ее победил.
Когда он откидывает голову и подмигивает ей, она опять легонько дергает головой в сторону.
Все следят за его перемещениями, но смотрят украдкой, а он подтаскивает свое кресло к телевизору, включает его и садится.
Из вихря на экране возникает картинка: попугай на бейсбольном поле поет куплеты о бритвенных лезвиях. Макмерфи встает и прибавляет громкость, чтобы заглушить музыку из репродуктора на потолке, ставит перед креслом стул, садится, скрещивает ноги на стуле, разваливается и закуривает.
Чешет живот и зевает.
– Аоу-у!
Теперь бы только пива и сардельку.
Сестра глядит на него, и нам видно, что лицо у нее краснеет, а губы шевелятся.
Она оглядывает коридор: все наблюдают, ждут, что она сделает, – даже санитары и маленькие сестры поглядывают на нее исподтишка, и молодые врачи, которые уже потянулись на собрание, – даже они наблюдают.
Она сжимает губы.
Опять смотрит на Макмерфи и ждет, когда кончится песня о бритвенных лезвиях; встает, подходит к стальной двери, где у нее панель управления, нажимает выключатель, и картинка на экране, скомкавшись, растворяется в сером.
На экране ничего, только бусинка света глядит на Макмерфи, как глазок.
А его этот глазок ни капли не смущает.
Мало того, он даже не подает виду, что картинку выключили; он берет сигарету в зубы и нахлобучивает шапку чуть ли не на глаза, так, что должен отвалиться на спинку, если хочет видеть экран.
Так и сидит: руки закинул за голову, ноги на сиденье стула, дымящаяся сигарета торчит из-под шапки, он смотрит телевизор.
Сестра терпит это сколько может; потом подходит к двери поста и кричит ему, чтобы он помог остальным с уборкой.