Он все стоял, подняв лапу; не пошевелился и не залаял, пока они летели.
А когда перестал их слышать, скачками бросился вслед за ними, в сторону шоссе; бежал ровно и деловито, как будто у него было там свидание.
Я не дышал и слышал шлепанье его мослатых лап по траве; потом услышал, что из-за поворота на скорости выезжает автомобиль.
Над гребнем показалось зарево фар, а потом сами они уставились на шоссе.
Я смотрел, как пес и машина мчатся к одному и тому же месту на полотне.
Пес был почти у ограды нашего участка, и вдруг я почувствовал, что кто-то подкрался ко мне сзади.
Двое.
Я не обернулся, но понял, что это черный санитар Гивер и сестра с родимым пятном и распятием.
Я услышал, как в голове у меня загудел, завихрился страх.
Санитар взял меня за руку и повернул.
– Я заберу его, – говорит.
– У окна прохладно, мистер Бромден, – объясняет сестра. – Не забраться ли нам лучше в уютную теплую постельку?
– Он глухой, – говорит ей санитар. – Я заберу его.
Вечно развязывает свои простыни и бродит где попало.
Я делаю шаг, и она пятится.
– Да, пожалуйста, – говорит санитару.
И теребит цепочку на шее.
Дома она запирается в ванной, чтобы не видели, раздевается и трет распятием по всему родимому пятну, которое тянется тонкой линией от угла рта вниз, по плечам и груди.
Трет, и трет, и радует богородицу до осатанения, а пятно остается.
Она глядит в зеркало, видит, что пятно еще темнее, чем всегда.
Наконец берет стальную щетку, какими соскребают краску с лодок, счищает пятно, надевает ночную рубашку на ободранную до крови кожу и заползает в постель.
В ней полно этого добра.
Пока она спит, оно поднимается горлом в рот, вытекает из угла рта, как багровая слюна, и опять стекает по шее, по телу.
Утром она видит, что пятно опять на ней, и она почему-то думает, что оно не изнутри – как можно? У нее, у честной католички? – И решает, что это от постоянной ночной работы среди таких людей, как я.
Это наша вина, и она поквитается с нами, даже если это будет последним делом в ее жизни.
Хочу, чтобы проснулся Макмерфи, помог мне.
– Вы привяжите его к кровати, мистер Гивер, а я пока приготовлю лекарство.
На групповых собраниях выступали с жалобами, хранившимися под спудом так долго, что и самого предмета жалоб давно не осталось.
Но теперь здесь был заступник Макмерфи, и больные нападали на все, что им когда-то не понравилось в отделении.
– Почему надо запирать спальни по выходным? – Спрашивает Чесвик или кто-нибудь еще. – Неужели и по выходным мы сами себе не хозяева?
– Да, мисс Гнусен, – говорит Макмерфи. – Почему?
– Мы знаем по прошлому опыту, что если не запирать спальни, вы после завтрака снова ляжете спать.
– Это что, смертный грех?
Ведь нормальные люди поздно спят по субботам и воскресеньям.
– Вы находитесь в этой больнице, – отвечала она, словно в сотый раз, – потому что доказали свою неспособность встроиться в общество.
Доктор и я считаем, что каждая минута, проведенная в обществе других пациентов, за некоторыми исключениями, действует благотворно, и наоборот, каждая минута, проведенная в одиночестве, в задумчивости, только увеличивает ваше отчуждение.
– Так вот из-за чего собирают по восемь душ, когда ведут на тт, или фт, или еще какую-нибудь т?
– Совершенно верно.
– Значит, если хочется побыть одному – ты больной?
– Я этого не сказала…
– Значит, если иду в уборную облегчиться, мне надо взять с собой семь приятелей, чтобы не давали мне задуматься на стульчаке?
Пока она изобретала ответ, Чесвик вскакивал и кричал ей:
– Да, так, что ли, получается? И другие острые, сидевшие вокруг, говорили:
– Да, да, так, что ли, получается?
Она ждала, когда они уймутся и восстановится тишина, а потом спокойно отвечала:
– Если вы немного успокоитесь и будете вести себя как группа взрослых на дискуссии, а не как дети в песочнице, мы спросим доктора, не считает ли он целесообразным внести изменения в нашу методику.
Доктор?
Все знали, как ответит доктор, и, не дав ему раскрыть рот, Чесвик выпаливал новую жалобу.
– А что же тогда с сигаретами, мисс Гнусен?
– Да, что с ними? – Ворчали острые.