Макмерфи поворачивался к врачу и повторял вопрос прямо ему, пока не успела ответить сестра.
– Да, док, что с сигаретами?
Какое она имеет право держать сигареты – наши сигареты – у себя на столе, будто она их купила, и откидывать нам по пачечке, когда ей заблагорассудится?
Мне это не очень интересно – покупать сигареты и чтобы кто-то говорил мне, когда их можно курить.
Доктор наклонил голову, чтобы посмотреть на сестру через очки.
Он не знал, что она забрала к себе все лишние сигареты и не дает на них играть.
– Что там с сигаретами, мисс Гнусен?
Я, кажется, ничего не знал…
– Доктор, я считаю, что выкуривать за день три, четыре, а то и пять пачек – слишком много.
А именно это и происходило у нас на прошлой неделе – после прибытия мистера Макмерфи… И я решила, что разумнее всего взять на хранение сигареты, купленные больными, и выдавать каждому по пачке в день.
Макмерфи нагнулся и громко зашептал Чесвику:
– Слушай следующий указ насчет сортира: мало того что идти туда семь-восемь, можно только два раза в день и когда она прикажет.
Он развалился в кресле и захохотал так громко, что еще минуту никто не мог сказать ни слова.
Макмерфи получал большое удовольствие от этой бузы, но, по-моему, немного удивлялся, что не терпит больших притеснений от персонала, а особенно удивлялся тому, что старшая сестра не находит для него более сильных слов.
– Я думал, ваша старая стервятница покрепче, – сказал он как-то после собрания Хардингу. – Может, чтобы вправить ей мозги, ее и надо было только осадить разок.
Да нет… – Он нахмурился, – она ведет так ведет, как будто лучшие козыри припрятаны у ней в белом рукаве.
Он получал удовольствие до следующей среды.
И тогда он узнал, почему старшая сестра так уверена в своих картах.
По средам они собирают всех, на ком нет какой-нибудь гнили, и ведут в плавательный бассейн, все равно, хочешь ты или не хочешь.
Когда в отделении был туман, я прятался в нем, чтобы меня не взяли.
Бассейн всегда меня пугал; я всегда боялся, что зайду с головой и утону, меня всосет в канализацию и – прямиком в море.
Мальчишкой, когда мы жили на колумбии, я воды совсем не боялся; ходил по мосткам над водопадом, как все остальные мужчины, карабкался по камням, зеленая и белая вода бурлила вокруг меня, и в брызгах стояли радуги, а на мне даже не было сапог, как на других мужчинах.
Но когда я увидел, что папа стал бояться разных вещей, я тоже стал бояться и до того дошел, что даже от мелкого пруда шарахался.
Мы вышли из раздевалки, бассейн колыхался, плескался и был полон голых мужчин; гогот и крики отражались от высокого потолка, как всегда бывает в крытых бассейнах.
Санитары загнали нас в воду.
Вода была приятной теплой температуры, но я не хотел удаляться от бортика (санитары ходят вокруг с бамбуковыми шестами и отталкивают тебя, если цепляешься за бортик) и поэтому держался поближе к Макмерфи – я знал, что его на глубину не выгонят, если он сам не захочет.
Он разговаривал со спасателем, а я стоял метрах в двух. Макмерфи, наверно, стоял над ямой, потому что ему приходилось работать ногами, а я просто стоял на дне.
Спасатель стоял на бортике бассейна со свистком; на нем была майка с номером отделения.
Они с Макмерфи заговорили о разнице между больницей и тюрьмой, и Макмерфи говорил, насколько больница лучше.
Спасатель был не так в этом уверен.
Он сказал Макмерфи, что одно дело, если тебя приговорили, и совсем другое – если тебя поместили.
– Тебя приговорили к тюрьме, и ты знаешь день, когда тебя выпустят на волю, – сказал он.
Макмерфи перестал плескаться.
Он медленно поплыл к бортику бассейна и уцепился за него, глядя на спасателя.
– А если тебя поместили? – Спросил он, помолчав.
Спасатель пожал мускулистыми плечами и подергал свисток, висевший у него на шее.
Он был профессиональный футболист со следами шипов на лбу, и случалось, когда его выпускали из палаты, где-то в голове у него щелкал сигнал, губы его начинали плеваться цифрами, он становился на все четыре, в позицию линейного, и налетал на проходящую санитарку, всаживал ей плечо в почки, чтобы полузащитник как раз успел проскочить в образовавшуюся брешь.
Вот почему его держали в буйном: когда он не дежурил спасателем, он в любую минуту мог выкинуть такой номер.
Он еще раз пожал плечами в ответ на вопрос Макмерфи, потом оглянулся, нет ли поблизости санитаров, и присел над самым бортиком.
Показал Макмерфи руку.
– Видишь гипс?
Макмерфи смотрел на здоровенную руку.
– Браток, у тебя нет на руке гипса.
Спасатель только ухмыльнулся.
– Вот, а гипс у меня потому, что получил тяжелый перелом в последней игре с кливлендскими коричневыми.
Не могу надеть форму, пока рука не срастется и не снимут гипса.
Сестра у меня в отделении говорит, что лечит руку втайне.
Ага, говорит, если не буду давать ей нагрузку, она снимет гипс, и тогда вернусь в клуб.
Он оперся кулаком на мокрый кафель – встал на три точки проверить, как ведет себя рука. Макмерфи смотрел на него с минуту, потом спросил, давно ли он ждет от них известия, что рука срослась и можно выйти из больницы.
Спасатель медленно поднялся и потер руку.