– М-мистер м-Макмерфи, вы записаны на прием?
Мистер Хардинг занятой человек и без за-записи никого не принимает.
– Этот занятой человек Хардинг – он и есть ваш главный псих? – Смотрит на Билли одним глазом, и Билли часто-часто кивает. Доволен, что все обратили на него внимание.
– Тогда скажи главному психу Хардингу, что его желает повидать р. П. Макмерфи и что больница тесна для них двоих.
Я привык быть главным.
Я был главным тракторным наездником на всех лесных делянках северо-запада, я был главным картежником аж с корейской войны, и даже главным полольщиком гороха на этой гороховой ферме в пендлтоне – так что если быть мне теперь психом, то буду, черт возьми, самым отъявленным и заядлым.
Скажи вашему Хардингу, что либо он встретится со мной один на один, либо он трусливый койот и чтобы к заходу солнца духу его не было в городе.
Хардинг развалился еще сильнее и подцепил большими пальцами лацканы.
– Биббит, сообщи этому молодому из ранних Макмерфи, что я встречусь с ним в полдень в главном коридоре и пусть два дымящихся либидо скажут последнее слово в нашем споре. – Хардинг тоже растягивал слова на ковбойский манер, как Макмерфи; но голос тонкий, задыхающийся, и получается смешно. – Можешь честно предупредить его, что я главный псих отделения уже два года и ненормальнее меня нет человека на свете.
– Мистер Биббит, можешь предупредить вашего мистера Хардинга, что я такой ненормальный, что голосовал за Эйзенхауэра.
– Биббит!
Скажи мистеру Макмерфи, что я такой ненормальный, что голосовал за Эйзенхауэра дважды.
– А ты передай в ответ мистеру Хардингу, – он кладет обе руки на стол, наклоняется и говорит тихим голосом, – я такой ненормальный, что собираюсь голосовать за Эйзенхауэра и в нынешнем ноябре!
– Снимаю шляпу, – говорит Хардинг, наклоняет голову и жмет Макмерфи руку.
Мне ясно, что Макмерфи выиграл, хотя не совсем понимаю, что именно.
Все острые побросали свои занятия и подошли потихоньку – разобраться, что за птица этот новенький.
Ничего похожего в нашем отделении не видели.
Расспрашивают его, откуда он и чем занимается, я ни разу не видел, чтобы кого-нибудь так расспрашивали.
Он отвечает, что у него призвание.
Говорит, что был обыкновенным бродягой, кочевал по лесоразработкам, пока не попал в армию, и армия определила, к чему у него природная склонность: одних она выучивает на сачков, других – на зубоскалов, а его выучила покеру.
После этого он остепенился и посвятил себя карточным играм всех рангов.
– Играть в карты, быть холостым, жить где хочешь и как хочешь, если люди не помешают, – говорит он, – …Но вы же знаете, как общество преследует человека с призванием.
С тех пор как я нашел свое призвание, я обжил столько тюрем в малых городах, что могу написать брошюру.
Говорят – закоренелый скандалист.
Дерусь, значит.
Хреновина это.
Когда я был глупым дровосеком и попадал в драку, они не очень-то возражали – это, мол, извинительно, рабочий, мол, человек, он так разряжается.
А если ты игрок, и прознали, что ты разок-другой втихаря перекинулся в картишки, ну тут уж и сплевывай только наискось, иначе ты как есть уголовник.
Одно время там прямо разорились, катая меня с дачи на дачу.
Он трясет головой, надувает щеки.
– Но это только поначалу.
После я освоился.
Честно говоря, до этого срока в пендлтоне – припаяли за оскорбление действием – я не залетал почти целый год.
Почему и сгорел.
Потерял навык: малый сумел встать с пола и кликнуть полицию раньше, чем я свалил из города.
Упорный попался…
Он опять хохочет и пожимает руки, а всякий раз, когда негр подступает к нему с термометром, садится к кому-нибудь за стол меряться силой – и скоро он уже знаком со всеми острыми.
Пожал руку последнему и тут же перешел к хроникам, как будто между нами и разницы нет.
Не поймешь, то ли он вправду такой дружелюбный, то ли из-за игорного интереса знакомится с людьми, которые так плохи, что другой раз даже фамилии своей не знают.
Он уже отрывает от стены руку Эллиса и трясет так, словно он политик, и хочет, чтобы его куда-то выбрали, и голос Эллиса не хуже прочих.
– Друг, – внушительно говорит он Эллису, – меня зовут р. П.
Макмерфи, и мне не нравится, когда взрослый человек делает лужу и полощется в ней.
Не пора ли тебе просохнуть?
Эллис смотрит на лужу у ног с большим удивлением.
– Ой, спасибо, – говорит он и даже делает несколько шагов к уборной, но гвозди отдергивают его руки назад к стене.
Макмерфи движется вдоль цепочки хроников, пожимает руки полковнику Маттерсону, Ракли, старику Питу.
Он пожимает руки катальщикам, самоходам, овощам, пожимает руки, которые приходится поднимать с колен, как мертвых птиц, заводных птиц – из косточек и проволочек, чудесные игрушки, сработавшиеся и упавшие.
Пожимает руки всем подряд, кроме большого Джорджа, водяного психа: Джордж улыбнулся и отстранился от негигиеничной руки, а Макмерфи отдает ему честь и, отходя, говорит своей правой:
– Рука, как он догадался, что на тебе столько грехов?
Всем понятно, куда он гнет и к чему эта канитель со всеобщим рукопожатием, но это все равно интересней, чем разбирать головоломки.