– Будет еще дискуссия, – спросила она, – о нормировании сигарет?
Гляжу на зачеркнутую строчку лиц у стены напротив меня, глаза мои доходят до угла, где Макмерфи в своем кресле отрабатывает одноручный съем колоды… И белые трубки в потолке снова накачивают замороженный свет… Чувствую его, лучи проходят в самый мой живот.
Макмерфи перестал заступаться за нас, и среди острых пошли разговоры, что он решил перехитрить старшую сестру, прослышав, что его хотят отправить в буйное, решил пока вести себя смирно, не давать ей повода.
Другие говорят, что он ее усыпляет, а потом выкинет новую штуку, покрепче и повреднее прежних.
Собираются кучками, гадают, рассуждают.
Но я-то знаю почему.
Слышал его разговор со спасателем.
Осторожным становится, больше ничего.
Вот и папа стал таким, когда понял, что не одолеет эту группу из города, которая уговаривала правительство строить плотину – ради денег и рабочих мест и чтобы избавиться от нашей деревни: пусть это рыбное племя получит от правительства двести тысяч долларов и убирается со своей вонью куда-нибудь подальше!
Папа умно сделал, что подписал бумаги, – если бы упирался, ничего бы не выгадал.
Рано или поздно правительство все равно бы добилось своего, а так хоть племени заплатили.
Умно поступил.
Я это понял.
Он пошел на попятный, потому что это было самое умное, а не по каким-то там причинам, о которых фантазировали острые.
Он ничего не объяснял, но я понял и сказал себе, что это самое умное.
Я повторял себе снова и снова: это безопасно.
Как спрятаться.
Это умно, тут спору быть не может.
Я понимаю, что он делает.
А однажды утром поняли все острые, поняли, почему он на самом деле отступил и что они просто обманывали себя, когда они фантазировали о всяких других причинах.
Он молчит о разговоре со спасателем, но они поняли.
Наверно, сестра передала это ночью в спальню по тонким линиям в полу – по чему еще могли понять все сразу?
И утром, когда Макмерфи вошел в дневную комнату, они смотрели на него совсем по-другому.
Не так, как будто злы на него или даже разочарованы, они знают не хуже меня, что старшая сестра выпустит его отсюда только в том случае, если он будет слушаться, – и все же смотрели так, словно жалели, что он не может поступить иначе.
Даже Чесвик понял и не держал на Макмерфи зла за то, что он не затеял скандала из-за сигарет.
Чесвик вернулся из буйного в тот же день, когда сестра передала известие в спальню по проводам, и сам сказал Макмерфи, что понимает, почему он себя так вел, и что умнее ничего не придумаешь в таких обстоятельствах, и если бы он вовремя подумал о том, что мак здесь на принудительном лечении, то, конечно, не подставил бы его.
Он сказал это Макмерфи, пока нас вели в бассейн.
Но как только мы подошли к бассейну, он сказал: а все-таки хотелось бы что-нибудь сделать – и нырнул в воду.
И почему-то пальцы у него застряли в решетке, закрывавшей спускную трубу на дне бассейна, и ни здоровый спасатель, ни Макмерфи, ни оба черных санитара не могли его отцепить, а к тому времени, когда достали отвертку, отвернули решетку и вытащили Чесвика, все еще сжимавшего решетку короткими синевато-розовыми пальцами, он уже был утопленником.
В очереди за обедом вижу, как впереди взлетел в воздух поднос, – зеленое пластмассовое облако пролилось молоком, горохом и овощным супом.
Сефелт вытряхивается из очереди на одной ноге, вздев руки, падает навзничь, выгнувшись крутой дугой, и глаза его, перевернутые вверх белками, пролетают мимо меня.
Со стуком, похожим на стук камня в воде, голова его ударяется о кафель, но он по-прежнему выгнут – дрожащим, трясущимся мостиком.
Сканлон с Фредриксоном бросаются на помощь, но большой санитар отталкивает их и выхватывает из кармана плоскую палочку, обмотанную изоляционной лентой и покрытую коричневыми разводами.
Он раскрывает Сефелту рот, всовывает палку между зубами, и я слышу, как она хрустит.
Во рту у меня привкус щепок.
Судороги у Сефелта делаются медленнее и сильнее, он лягает пол негнущимися ногами и встает на мост, потом падает – выгибается и падает, все медленней и медленней, потом входит старшая сестра, становится над ним, и он обмякает, растекается по полу серой лужицей.
Она сложила перед собой руки, будто свечку держит, и смотрит на его остатки, вытекающие из манжет рубашки и брюк.
– Мистер Сефелт? – Говорит она санитару.
– Он самый. – Санитар пробует выдернуть палочку. – Миста Сефелт.
– И мистер Сефелт утверждал, что больше не нуждается в лекарствах… – Она кивает головой и отступает на шаг. Сефелт растекся около ее белых туфель.
Она поднимает голову, оглядывает собравшихся кружком острых.
Снова кивает и повторяет: – …Не нуждается в лекарствах. – Она улыбается жалостливо, терпеливо и в то же время с отвращением – заученная мина.
Макмерфи ничего подобного не видел.
– Что с ним? – Спрашивает он.
Она смотрит на лужицу, не поворачиваясь к Макмерфи.
– Мистер Сефелт эпилептик, мистер Макмерфи.
Это значит, что если он не следует советам медиков, с ним в любую минуту может случиться такой припадок.
Но он же лучше всех знает.
Мы говорили ему, что, если не будет принимать лекарство, с ним это непременно случится.
Он упрямился – и очень глупо.