То же самое сказал ему в первый день Макмерфи, но как-то по-другому; слова Макмерфи успокоили Хардинга, а слова жены заставляют еще больше нервничать.
Она просит сигарету, Хардинг снова лезет пальцами в карман, там пусто.
– Нам выдают по норме, – говорит он и сводит худые плечи, словно пытается спрятать недокуренную сигарету, – пачка в день.
Когда остаешься ни с чем, вера, моя дорогая, рыцарство затруднительно.
– Ах, Дейл, ты у нас всегда внакладе, правда?
Он смотрит на нее с улыбкой и лихорадочно, проказливо косит хитрым глазом.
– Мы говорим в переносном смысле или все еще о конкретных, сиюминутных сигаретах?
Впрочем, не важно – ты знаешь ответ на вопрос, даже если вложила в него двойной смысл.
– Я спросила то, что спросила, Дейл, без никакого двойного смысла…
– Без всякого двойного смысла, милая; в «без никакого» есть некое излишество. Макмерфи, по безграмотности Верина речь вполне может сравниться с вашей.
Понимаешь, дорогая, «никакого» уже предполагает…
– Ладно!
Хватит!
Двойной так двойной.
Понимай как хочешь.
Я сказала, ты всегда остаешься с ничем, и точка!
– Остаюсь ни с чем, мое одаренное юное дитя.
Она сердито смотрит на Хардинга, потом поворачивается к Макмерфи, сидящему рядом.
– А вы, мак?
Вы справитесь с этим трудным делом – угостите женщину сигаретой?
Пачка уже лежит у него на коленях.
Он смотрит на пачку так, как будто жалеет об этом, потом говорит:
– Я всегда с куревом.
А почему – потому что стреляю.
Стреляю при каждом удобном случае, и у меня пачка живет дольше, чем у Хардинга.
Он курит только свои.
Поэтому и кончаются они у него скорее…
– Друг мой, не надо оправдывать мои слабости.
Это не соответствует вашему образу и не украшает моего.
– Да, не украшает, – говорит жена. – Тебе остается только поднести мне спичку.
И она так сильно наклоняется к его спичке, что я через всю комнату могу заглянуть ей в блузку.
Потом она говорит о его приятелях, когда они наконец перестанут заезжать к ней и спрашивать Хардинга.
– Знаете эту породу, мак? – Говорит она. – Такие стильные молодые люди с длинными, красиво расчесанными волосами и так изящно взмахивают вялыми ручками.
Хардинг спрашивает, только ли его они хотят навестить, а она говорит, что те, кто ее навещает, не вялыми ручками машут.
Она вдруг встает и говорит, что ей пора.
Пожимает руку Макмерфи, говорит, что надеется на новые встречи, и уходит из библиотеки. Макмерфи не может произнести ни слова.
Когда застучали ее высокие каблуки, все снова повернули головы и смотрели, пока она не скрылась за поворотом коридора.
– Ну, что скажете? – Спрашивает Хардинг.
Макмерфи встрепенулся.
– У ней исключительные баллоны, – все, что он может сказать. – Не меньше, чем у нашей старушки Гнусен.
– Я не в физическом смысле, мой друг, я имел в виду…
– Какого хрена, Хардинг! – Вдруг кричит Макмерфи. – Не знаю я, что сказать!
Чего ты от меня хочешь?
Сваха я тебе?
Я одно знаю: и так-то все не очень велики, но, похоже, каждый только тем и занят в жизни, что пригибает пониже всех остальных.
Знаю, чего ты от меня хочешь: хочешь, чтобы я тебя жалел, сказал, что она настоящая стерва.
Так и ты обращался с ней не как с королевой.
Пошел к черту со своими «Что скажешь?»!
У меня своих неприятностей по горло, еще твоими заниматься.
Так что кончай! – Он обводит взглядом остальных. – И вы все!