Отвяжитесь от меня, поняли?
Он нахлобучивает шапку на голову и идет через всю комнату к своим комиксам.
Острые переглядываются, разинув рты.
На них-то зачем раскричался?
Никто к нему не привязывался.
Ничего у него не просят, с тех пор как поняли, что он боится здесь застрять и решил вести себя смирно.
Все удивлены тем, что он взъелся на Хардинга, и не могут понять, почему он схватил книгу со стула, сел и держит ее перед лицом – то ли чтобы люди на него не смотрели, то ли чтобы самому не смотреть на людей.
Вечером, за ужином, он извиняется перед Хардингом и говорит, что сам не знает, почему так завелся в библиотеке.
Хардинг говорит, что, может быть, из-за его жены: люди часто от нее заводятся. Макмерфи смотрит в свою чашку кофе и говорит:
– Не знаю.
Я только сегодня с ней познакомился.
Не из-за нее же, черт возьми, у меня плохие сны всю неделю.
– Ах, мистер Макмерфи, – кричит Хардинг, совсем как молоденький стажер, который ходит на собрания, – вы непременно должны рассказать нам об этих снах.
Подождите, я возьму карандаш и блокнот. – Хардингу неловко, что перед ним извинялись, и он паясничает.
Взял салфетку и ложку и делает вид, что записывает. – Так.
Что же именно вы видели в этих… Э-э… Снах?
Макмерфи даже не улыбнулся.
– Не знаю.
Ничего, кроме лиц… По-моему, только лица.
На другое утро Мартини за пультом в ванной изображает пилота на реактивном самолете.
Картежники оторвались от покера и с улыбкой наблюдают представление.
– И-и-и-а-о-о-у-у-м.
Я земля, я земля: замечен объект, сорок – тысяча шестьсот, вероятно, ракета противника.
Выполняйте задачу! И-и-а-о-о-у-м-м.
Крутит наборный диск, двигает рычаг вперед, клонится на вираже.
Устанавливает регулятор с краю на «полный», но вода из патрубков в кафельном полу не идет.
Гидротерапию больше не применяют, вода отключена.
Новеньким хромированным оборудованием и стальным пультом ни разу не пользовались.
Если не считать хрома, пульт и души в точности похожи на те, которыми лечили в прежней больнице пятнадцать лет назад: струи из патрубков достают любую часть тела под любым углом; техник в резиновом фартуке стоит в другом конце комнаты за пультом, управляет патрубками, куда им брызнуть, сильно ли, горячо ли; распылитель открыт – гладит, успокаивает, закрыт – бьет иглой; ты висишь между наконечниками на парусиновых ремнях, мокрый, дряблый, сморщенный, а техник балуется своей игрушкой.
– И-и-и-а-а-о-о-у-у-м-мм… Земля, земля: вижу ракету, беру на прицел…
Мартини нагибается и целится поверх пульта через кольцо патрубков.
Зажмуривает глаз, смотрит другим через кольцо.
– Есть цель!
Готовься… По цели… Огонь!
Он отдергивает руки от пульта и резко выпрямляется, волосы у него разлетелись, выпученные глаза глядят на душевую кабину с диким испугом, так что все картежники поворачиваются на стульях и смотрят, что он там увидел, – но не видят ничего, кроме пряжек, висящих на новеньких жестких брезентовых ремнях среди патрубков.
Мартини поворачивается и смотрит только на Макмерфи.
Больше ни на кого.
– Ты видел их?
Видел?
– Кого, март?
Ничего не вижу.
– В ремнях!
Видел?
Макмерфи оборачивается и, щурясь, смотрит на душ.
– Не-а.
Ничего.
– Подожди минуту.
Им надо, чтобы ты их увидел, – говорит Мартини.
– Иди к черту, сказал тебе, никого не вижу!
Понял?