Никого!
– Ага, – говорит Мартини.
Он кивает и отворачивается от душа. – Ну, я их тоже не видел.
Я пошутил.
Макмерфи снимает колоду и с треском вдвигает половинки одна в другую.
– Н-да… Не нравятся мне такие шутки, март. – Он снимает, чтобы еще раз перетасовать, и карты разлетаются так, словно колода взорвалась между двумя дрожащими руками.
Помню, это тоже было в пятницу, через три недели после того, как мы голосовали насчет телевизора, – всех, кто мог ходить, погнали в первый корпус – якобы на рентген грудной клетки, нет ли туберкулеза, а на самом деле проверить, нормально ли работает у нас аппаратура.
Сидим в коридоре на длинной скамье, кончающейся у двери «Рентген».
Рядом с рентгеном дверь ухг, там нам зимой проверяют горло.
По другой стене коридора другая скамья, и она кончается у той металлической двери.
С заклепками.
И без надписи.
Там между двумя санитарами дремлют двое людей, а еще одного уже лечат, и я слышу его крики.
Дверь открывается внутрь – хууп, – вижу, в комнате мерцают радиолампы.
Выкатывают еще дымящегося пациента, я хватаюсь за скамью, чтобы не всосало в ту дверь.
Черный санитар и белый поднимают со скамейки одного пациента, он шатается и спотыкается – начинен лекарствами.
Перед шоком обычно дают красные капсулы.
Его вталкивают в дверь, и техники подхватывают его под мышки.
Вижу, он сообразил, куда его притащили, обоими каблуками тормозит по цементному полу, но его волокут к столу… Потом дверь захлопывается – пумп, металл по резиновой прокладке, – и я его больше не вижу.
– Слушай, что они там делают? – Спрашивает Макмерфи у Хардинга.
– Там?
А-а, ну как же.
Ты еще не имел удовольствия.
Жаль.
Это каждый должен пережить. – Хардинг сплетает пальцы на затылке и откидывается, глядя на дверь. – Это шоковый шалман, я тебе как-то рассказывал о нем, мой друг, эшт, электрошоковая терапия.
Здесь счастливчикам предоставляют бесплатное путешествие на луну.
Нет, если подумать, не совсем бесплатное.
Вместо денег расплачиваешься за услугу мозговыми клетками, а у каждого их просто миллиарды на счету.
Совсем незаметный убыток.
Нахмурясь, смотрит на одиночку, оставшегося на скамье.
– Нынче, кажется, мало клиентуры, не сравнить с былыми днями, но се ля ви, моды приходят и уходят.
Боюсь, что мы свидетели заката эшт.
Наша милая старшая сестра – одна из немногих, у кого хватает мужества постоять за высокую древнюю фолкнеровскую традицию в лечении инвалидов разума: выжигание по мозгу.
Дверь открывается.
С жужжанием выкатывается каталка, никто не толкает ее, на двух колесах вписывается в поворот и, дымясь, исчезает в коридоре. Макмерфи смотрит, как забирают последнего больного и закрывают дверь.
– Так вот что делают… – Макмерфи прислушался. – Приводят сюда и пускают электричество в голову?
– Да, это сжатое описание происходящего.
– За каким чертом?
– Ну как же? Разумеется, для блага пациента.
Здесь все делается для блага пациента.
Пожив только в нашем отделении, ты можешь прийти к выводу, что больница – громадный эффективный механизм, который функционировал бы вполне хорошо, если бы ему не навязывали пациента, но это не так. Эшт не всегда используется в карательных целях, как использует ее наша сестра, и со стороны персонала – это отнюдь не чистый садизм.
Многих записанных в неизлечимые шок привел в порядок, так же как некоторым помогла лоботомия и лейкотомия.
У электрошока есть свои преимущества: он дешев, быстр, совершенно безболезнен.
Он просто вызывает корчи.
– Что за жизнь, – стонет Сефелт. – Дают таблетки, чтобы остановить припадок, другим дают шок, чтобы устроить припадок.
Хардинг наклоняется к Макмерфи и объясняет:
– А изобрели его так: два психиатра отправились на бойню, неизвестно, из какого извращенного интереса, и наблюдали, как забивают скот ударом кувалды между глаз.
Они заметили, что не каждая скотина умирает, что некоторые падают на пол в состоянии, весьма напоминающем эпилептические судороги.
«Ан, Zо /о, вот/, – говорит первый врач. – Это есть то, что нам нужно для наших пациентов, – индуцированный припадок!»
Его коллега, конечно, согласился.