Ты же молодой парень!
Тебе в открытой машине кататься, девок обхаживать.
А это… – Он опять взмахивает рукой – …На кой черт тебе здесь сдалось?
Билли не отвечает, и Макмерфи поворачивается к другим.
– Скажите, зачем?
Вы жалуетесь, вы целыми днями ноете, как вам здесь противно, как вам противна сестра и все ее пакостные штуки, и оказывается, вас тут никто не держит.
Кое-кого из тех стариков я еще могу понять.
Они ненормальные.
Но вы-то – конечно, таких не на каждом шагу встречаешь, – но какие же вы ненормальные?
Никто с ним не спорит.
Он подходит к Сефелту.
– Сефелт, а с тобой что?
Да ничего, кроме припадков.
Черт возьми, мой дядя закидывался так, как тебе и не снилось, и вдобавок дьявола видел в натуре, но в сумасшедший дом не запирался.
И ты бы мог так жить, если бы смелости хватило…
– Конечно! – Это Билли отвернулся от экрана, в глазах слезы. – Конечно! – Кричит он снова. – Если бы мы были смелее!
Я бы вышел сегодня, если бы смелости хватило.
Мать и мисс Гнусен старые приятельницы, меня бы выписали до обеда, если бы я был смелее! – Он хватает со скамьи рубашку, пытается надеть, но у него дрожат руки.
В конце концов он отшвыривает ее и снова поворачивается к Макмерфи.
– Думаешь, я хочу здесь оставаться?
Думаешь, я не хочу в открытой машине с девушкой?
А над тобой когда-нибудь смеялись люди?
Нет, потому что ты сильный и спуску не даешь!
А я не сильный и драться не умею.
И Хардинг тоже.
И ф-Фредриксон.
И Се-Сефелт.
Да-да… Ты т-так говоришь, как будто нам нравится здесь жить!
А-а, б-бесполезно…
Он плачет и заикается так, что больше ничего сказать не может; он трет руками глаза – слезы мешают ему смотреть.
Он содрал на руке один струп и чем больше трет, тем больше размазывает кровь по глазам и лицу.
Потом вслепую бросается по коридору, налетает то на одну стену, то на другую, лицо у него в крови, и за ним гонится санитар.
Макмерфи оборачивается к остальным, хочет что-то спросить и открывает рот, но, увидев, как они смотрят на него, тут же закрывает.
Он стоит с минуту перед цепочкой глаз, похожей на ряд заклепок; потом слабым голосом говорит:
– Мать честная. – Берет шапку, нахлобучивает ее на голову и занимает свое место на скамье.
Двое техников возвращаются после кофе, идут в комнату напротив; дверь открывается – хуууп, – и слышен запах кислоты, как из аккумуляторной во время зарядки. Макмерфи смотрит на эту дверь.
– Что-то у меня в голове не укладывается…
По дороге обратно в наш корпус Макмерфи плелся в хвосте, засунув руки в карманы зеленой куртки, нахлобучив шапку на глаза, задумчивый, с потухшей сигаретой.
Все притихли.
Билли Биббита тоже успокоили, он шел впереди между нашим черным санитаром и белым из шокового шалмана.
Я поотстал, пристроился к Макмерфи и хотел сказать ему, чтобы он не волновался, сделать ничего нельзя – я видел, что какая-то мысль засела у него в голове и он беспокоится, как собака перед норой, когда не знает, кто там, и один голос говорит: собака, эта нора – не твое дело, больно велика, больно черна, и следы кругом то ли медведя, то ли еще кого не лучше.
А другой голос, громкий шепот из глубин ее племени, не хитрый голос, не осторожный, говорит: ищи, собака, ищи!
Я хотел сказать ему, чтобы он не волновался, и уже рот раскрыл, как вдруг он поднял голову, сдвинул на затылок шапку, быстро догнал маленького санитара, хлопнул его по плечу и спросил:
– Сэм, а не завернуть ли нам тут в лавочку, я бы сигарет взял блок-другой.
Мне пришлось догонять его бегом, и звон сердца взволнованно и тонко отдавался у меня в голове.
Даже в столовой, когда сердце успокоилось, я продолжал слышать в голове его звон.
Этот звон напомнил мне то, что я чувствовал на футбольном поле холодными осенними вечерами по пятницам, когда стоял и ждал первого удара по мячу, начала игры.
В голове звенело все громче и громче, казалось, не смогу устоять на месте больше ни секунды, и тут – удар по мячу, и звон смолкал, и начиналась игра.
Так же, как перед футболом, звенело сейчас, так же я не мог устоять на месте от нетерпения.
И видел я так же четко и остро, как перед игрой или как тогда у окна спальни: все вещи обрисовывались резко, ясно, плотно, я уж и забыл, когда их так видел.