Ряды тюбиков с зубной пастой и шнурков, шеренги темных очков и шариковых ручек с оттиснутыми прямо на них гарантиями, что будут писать вечно, и на масле, и в воде, – а чтобы охранять это от магазинных воров, высоко на полке над прилавком сидел глазастый наряд медвежат.
Макмерфи, топая, подошел вместе со мной к прилавку, засунул большие пальцы в карманы брюк и попросил у продавщицы пару блоков «Мальборо».
– А лучше три. – Он улыбнулся ей. – Собираюсь много курить.
Звон в голове не прекращался до собрания.
Я слушал вполуха, как они обрабатывают Сефелта, чтобы он отдал себе отчет в своих затруднениях, а иначе не сможет приспособиться («Все от дилантина!» – Не выдержав, кричит он.
«Мистер Сефелт, если хотите, чтобы вам помогли, будьте честны», – отвечает она.
«Но ведь для этого нужен дилантин; разве он не разрушает мне десны?»
Она улыбается:
«Джим, вам сорок пять лет…»), – И случайно посмотрел на Макмерфи, сидевшего в своем углу.
Он не баловался колодой карт и не дремал над журналом, как бывало с ним на собраниях в последние две недели.
И в кресле не сполз.
Он сидел подобравшись, возбужденный и лихой, и переводил глаза с Сефелта на старшую сестру и обратно.
Я смотрел на него, и звон в голове усиливался.
Глаза его под белыми бровями превратились в две голубые полоски и стреляли туда-сюда, как за покерным столом, когда открывались карты.
Я чувствовал, что с минуты на минуту он выкинет какой-то дикий фортель и неминуемо угодит в буйное.
Такое же выражение лица я видел у других перед тем, как они набрасывались на санитаров.
Я схватился за ручку кресла и ждал, боялся его выходки и в то же время чем дальше, тем больше побаивался, что никакой выходки не будет.
Он сидел тихо и наблюдал, как они разделывают Сефелта; потом повернулся в кресле на пол-оборота и стал наблюдать за Фредриксоном, который хотел поквитаться с ними за то, что они клевали его друга, и несколько минут громко возмущался приказом хранить сигареты у сестры.
Фредриксон выговорился, потом покраснел, извинился, как всегда, и сел. Макмерфи по-прежнему ничего не делал.
Я отпустил ручку кресла, подумал, что ошибся.
До конца собрания оставалось несколько минут.
Старшая сестра собрала бумаги, положила в корзину и переставила корзину с колен на пол, потом остановила взгляд на Макмерфи, словно хотела проверить, не спит ли он, слушает ли.
Сложила руки на коленях, посмотрела на пальцы и глубоко вздохнула, качая головой.
– Мальчики, я долго думала над тем, что собираюсь сказать.
Я обсудила это с доктором и со всем персоналом, и, как ни огорчительно, мы пришли к одному и тому же выводу: за безобразия в связи с уборкой, произошедшие три недели назад, должно быть определено какое-то наказание. – Она подняла руку и огляделась вокруг. – Мы долго не заговаривали об этом, ждали в надежде, что вы возьмете на себя труд извиниться за недисциплинированность.
Но ни в ком из вас не заметили ни малейших признаков раскаяния.
Она опять подняла руку, чтобы не перебивали, как гадалка с картами в стеклянной будке.
– Пожалуйста, поймите: мы не устанавливаем для вас правил и ограничений без того, чтобы тщательно взвесить их терапевтическое действие.
Многие из вас находятся здесь, потому что не смогли соответствовать общественным правилам во внешнем мире, не готовы были принять их, пытались их обойти.
Когда-то, возможно в детстве, вам позволяли пренебрегать правилами общества.
Нарушая правила, вы сознавали свою вину.
Вы хотели заплатить, нуждались в этом, но наказания не было.
Неразумная снисходительность ваших родителей, возможно, и была тем микробом, который породил вашу болезнь.
Я объясняю вам это, чтобы вы поняли: мы поддерживаем дисциплину и порядок исключительно ради вашего блага.
Она повертела головой.
На лице у нее изобразилось сожаление о том, что ей приходится делать.
В комнате все стихло, только горячечный звон раздавался у меня в голове.
– В наших условиях трудно поддерживать дисциплину.
Вы это, наверно, понимаете.
Что же мы можем с вами сделать?
Арестовать вас нельзя.
На хлеб и воду посадить нельзя.
Вы, наверно, понимаете, что персоналу непросто. Что мы можем сделать?
У Ракли была идея, что можно сделать, но сестра его не слушала.
Ее лицо поворачивалось с тиканьем и наконец приняло другое выражение.
Она ответила на свой вопрос:
– Мы должны отнять какую-то привилегию.
Внимательно рассмотрев обстоятельства этого бунта, мы пришли к выводу, что справедливо будет, если мы лишим вас привилегии использовать днем ванную комнату для игры в карты.
Справедливо, как вам кажется?
Она не повернула головы.