Не посмотрела.
Зато посмотрели один за другим все остальные – в тот угол, где он сидел.
Даже старые хроники, удивляясь, почему это все смотрят в одном направлении, стали по-птичьи вытягивать тощие шеи и смотреть на Макмерфи – лица поворачивались к нему, и на них была откровенная, испуганная надежда.
Высокая беспрерывная нота у меня в голове звучала так, словно шины мчались по мостовой.
Он сидел в кресле выпрямившись и толстым красным пальцем лениво корябал швы на носу.
Он улыбнулся всем, кто смотрел на него, потом дотронулся до шапки, вежливо сдвинул ее и поглядел на сестру.
– Что ж, если дискуссии по этому решению не будет, наш час, кажется, подходит к концу…
Она замолкла и сама посмотрела на него.
Макмерфи с громким вздохом шлепнул себя руками по коленям и, упершись в них, поднялся из кресла.
Потянулся, зевнул, опять почесал нос и, поддергивая на ходу брюки большими пальцами, зашагал к стеклянной будке, возле которой сидела сестра.
Какую бы глупость он ни задумал, удерживать его было поздно, и я просто ждал – вместе с остальными.
Он шел широким шагом, слишком широким, и большие пальцы его снова были в карманах брюк.
Железо на его каблуках высекало молнии из плитки.
Он снова был лесоруб, удалой игрок, здоровенный рыжий драчливый ирландец, телевизионный ковбой, который шагает посреди улицы навстречу врагу.
Глаза у старшей сестры выкатились и побелели.
Она не рассчитывала на ответные действия.
Она думала, что эта победа – окончательная и утвердит ее главенство навсегда.
Но вот он идет, и он большой, как башня!
Она захлопала ртом, завертела головой – где ее черные санитары? – Она испугалась до смерти, но он остановился, не доходя до нее.
Он остановился перед ее окном и медленно, басовито, с растяжкой сказал, что, пожалуй, ему бы сейчас пригодилось курево, которое он купил сегодня утром, а потом сунул руку сквозь стекло.
Стекло расплескалось, как вода, и сестра зажала ладонями уши.
Он достал один блок сигарет со своей фамилией, вытащил оттуда пачку, положил блок на место, а потом повернулся к сестре, похожей на статую из мела, и очень нежно стал стряхивать с ее шапки и плеч осколки стекла.
– Я ужасно извиняюсь, сестра, – сказал он. – Ужасно.
Это стекло до того отмытое – прямо забыл про него.
Прошло всего две-три секунды.
Лицо у нее ползло и дергалось, а он повернулся и зашагал к своему креслу, закуривая на ходу.
Звон у меня в голове прекратился.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
После этого довольно долго Макмерфи был хозяином положения.
Сестра терпела, придумывала, как ей отвоевать власть.
Она знала, что проиграла один важный раунд и проигрывает второй, но спешить ей было некуда.
Самое главное, выписывать его она не собиралась: борьба могла длиться столько, сколько ей надо, пока он не сделает ошибку или просто не сдастся или она при помощи какой-то новой тактики не возьмет над ним верх в наших глазах.
Пока она изобретала новую тактику, произошло много событий.
После того как Макмерфи ненадолго удалился, так сказать, на покой, но опять был втянут в драку и объявил о своем возвращении тем, что разбил ее стекло, жизнь в отделении началась довольно интересная.
Он участвовал в каждом собрании, в каждом обсуждении – говорил с растяжкой, подмигивал, шутил сколько мог, чтобы выманить худосочный смешок у какого-нибудь острого, который улыбнуться боялся с тех пор, как ему стукнуло двенадцать.
Он набрал баскетбольную команду и выпросил у доктора разрешение принести мяч из физкультурного зала, чтобы ребята научились с ним обращаться.
Сестра возражала, сказала, что завтра они захотят играть в футбол в дневной комнате или в поло в коридоре, но на этот раз доктор не уступил и сказал, пусть играют.
– Мисс Гнусен, с тех пор как организовали баскетбольную команду, у многих игроков отмечено улучшение; считаю, что игра действует на них благотворно.
Сестра смотрела на него с изумлением.
Ага, он тоже решил показать силу.
Этот тон она ему припомнит, когда настанет ее час, – а пока что просто кивнула и ушла на пост возиться со своими регуляторами.
Рабочие временно вставили в окно перед ее столом картон, и каждый день она сидела за картоном так, как будто его и не было, как будто она могла видеть сквозь него всю дневную комнату.
За этим квадратом картона она была как картина, повернутая лицом к стене.
Она ждала и молчала, а Макмерфи бегал по утрам в своих трусах с белыми китами, играл в спальнях в расшибалку или носился по коридору с никелированным судейским свистком, обучая острых длинной контратаке от нашей двери до изолятора в другом конце, и удары мяча разносились по отделению как пушечные выстрелы, а Макмерфи по-сержантски орал на команду:
«В темпе, задохлики, в темпе!»
Разговаривали они друг с другом – любезнее некуда.
Он очень вежливо спрашивал, можно ли взять ее авторучку, чтобы написать заявление об отпуске без сопровождающего, писал прямо перед ней, у нее на столе, отдавал заявление вместе с ручкой, вежливо говорил:
«Благодарю», – а она просматривала заявление и так же любезно обещала «Обсудить его с персоналом» – отнимало это минуты три, и, вернувшись, она говорила, что, к большому сожалению, отпуск в данное время ему не показан.
Он опять благодарил ее, выходил с поста, дул в свой свисток так, что окна чуть не лопались во всей округе, и кричал:
«Тренируйтесь, дохляки, а ну, мяч в руки и разогрейтесь маленько!»