Но тут Макмерфи вскочил с кровати, стал рыться в тумбочке, и я замер.
Я стиснул зубы, я не знал, что мне теперь делать.
Давным-давно люди не слышали от меня ничего, кроме рева и кряхтения.
Он захлопнул тумбочку с таким грохотом, словно это была дверца топки.
Он сказал:
– На, вождь. – И что-то упало на мою кровать.
Маленькое.
Размером с ящерицу или змейку… – Лучше фруктовой ничего пока нет.
Выиграл у Сканлона в расшиша. – И залез в постель.
И не успев сообразить, что делаю, я сказал ему спасибо.
Он сперва ничего не ответил.
Он лежал, облокотившись на подушку, и смотрел на меня, как перед этим на санитара, ждал, что я скажу дальше.
Я нашел на покрывале резинку, поднял и сказал ему спасибо.
Получилось не очень хорошо, потому что горло у меня пересохло и язык скрипел.
Он сказал, что я маленько разучился, и захохотал.
Я хотел засмеяться вместе с ним, но вместо этого заверещал, как молодой петушок, когда он хочет закукарекать.
Похоже было больше на плач, чем на смех.
Он сказал мне, чтобы я не торопился, что если хочу потренироваться, у него есть время – до половины седьмого утра.
Он сказал, что у человека, который так долго молчал, наверно, найдется о чем поговорить, а потом лег на подушку и приготовился слушать.
Я думал, что бы сказать ему, но в голову приходило только такое, о чем не скажешь, потому что на словах получается неправильно.
Поняв, что я ничего не скажу, он закинул руки за голову и заговорил сам.
– Знаешь, вождь, мне вспомнилось, как я работал на уилламите – собирал бобы под Юджином и считал, что мне ужасно повезло.
Это было в начале тридцатых годов, и мало кому из ребят удавалось устроиться на работу.
А меня взяли – доказал бобовому начальнику, что могу собирать быстро и чисто, не хуже любого взрослого.
В общем, я был один мальчишка на всем поле.
А вокруг взрослые.
Разок-другой попробовал с ними заговорить, но вижу, не слушают – какой-то там рыжий тощий сопляк.
И замолчал.
Разозлился на них – не слушают – и молчал, как рыба, все четыре недели, что там работал… А все рядом, слушаю, как они треплются про какого-нибудь дядю своего или брательника.
А если кто на работу не вышел, про него сплетничают.
Четыре недели – и рта не раскрыл.
По-моему, они и забыли, что я умею разговаривать, старые пни.
Терплю.
А напоследок дал им жизни, рассказал, какие они козлы.
Каждому рассказал, как приятель поливал его за глаза.
Вот тут они меня слушали – Уу!
Потом все перегрызлись между собой и такую подняли вонь, что я лишился премии – мне набавляли полцента за кило за то, что я ни одного дня не пропускаю. В городе обо мне и так шла плохая слава, и бобовый начальник решил, что перегрызлись из-за меня, хотя доказать ничего не мог.
Я и его понес.
Так что через длинный свой язык пострадал, наверно, долларов на двадцать.
Но стоило того.
Он посмеялся еще, вспоминая ту историю, потом повернул голову на подушке и посмотрел на меня.
– Скажи, вождь, ты тоже своего дня дожидаешься, чтобы им залепить?
– Нет, – ответил я. – Не могу.
– Не можешь сказать им пару ласковых?
Это легче, чем ты думаешь.
– Ты… Гораздо больше меня и крепче, – промямлил я.
– Как так?
Не понял, вождь.
Мне удалось немного смочить горло слюной.
– Ты больше меня и крепче.