Ты можешь.
– Я?
Шутишь, что ли?
Черт, да ведь ты на голову выше любого в отделении.
Ты тут любого разделаешь под орех, точно тебе говорю!
– Нет.
Я слишком маленький.
Я был большим, а теперь нет.
Ты в два раза больше меня.
– Э-э, да ты спятил, что ли?
Я, когда пришел сюда, первым делом тебя увидел в кресле – здоровый, черт, как гора.
Слышишь, я жил на Кламате, в Техасе, и в Оклахоме, и под Гэллапом, и там и сям, и, честное слово, такого здорового индейца, как ты, никогда не видел.
– Я из ущелья колумбии, – сказал я, а он ждал, что я скажу дальше.
– Мой папа был вождь, и его звали Ти а Миллатуна.
Это значит самая высокая сосна на горе, а мы жили не на горе.
Да, он был большой, пока я был мальчиком.
Мать стала в два раза больше его.
– Похоже, мать твоя была – слон.
Сколько же в ней было?
– О-о… Большая, большая.
– Я спрашиваю, сколько в ней было росту?
– Росту?
Малый тогда на ярмарке посмотрел на нее и сказал: метр семьдесят пять и шестьдесят четыре кило, – но это потому, что он ее только увидел.
Она становилась все больше и больше.
– Ну?
На сколько же больше?
– Больше, чем мы с папой вместе.
– Вот так взяла и начала расти, а?
Что-то новенькое, отродясь не слышал, чтобы с индианками такое творилось.
– Она была не индианка, она была городская, из даллз-сити.
– И фамилия ее?
Бромден?
Ага, понял, погоди минуту. – Он задумывается, потом говорит: – когда городская выходит за индейца, она опускается до него, так?
Ага, кажется, понял.
– Нет.
Он не только из-за нее стал маленьким.
Все его обрабатывали, потому что он большой, не поддавался и делал то, что ему хотелось.
Они все его обрабатывали – как тебя обрабатывают.
– Вождь, кто они? – Вдруг серьезным тихим голосом спросил он.
– Комбинат.
Он много лет обрабатывал папу.
Папа был такой большой, что даже боролся с ними.
Они хотели инспектировать наши дома.
Они хотели отобрать водопад.
Они даже изнутри племени обрабатывали папу.
В городе его били в переулках, а один раз остригли.
У-у, комбинат большой… Большой.
Папа долго боролся, но мать сделала его маленьким, и он уже не мог бороться, сдался.
Макмерфи молчал.
Потом приподнялся на локте, снова посмотрел на меня и спросил, зачем его били в переулках, а я объяснил: хотели показать, что его ждет – пока только для начала, – если он не подпишет документы, по которым все отдает правительству.