– А что велели отдать правительству?
– Все.
Племя, поселок, водопад…
– Теперь вспомнил – ты говоришь про водопад, где индейцы били острогой лосося.
Ага.
Но мне сдается, племени заплатили громадные деньги.
– Это и ему так сказали.
Он сказал: сколько вы заплатите за то, как человек живет?
Сказал: сколько заплатите человеку за то, что он – это он?
Белые не поняли.
И наши тоже.
Они стояли перед дверью, держали свои чеки и спрашивали у него, что им теперь делать.
Просили куда-нибудь вложить для них деньги, или купить ферму, или сказать, куда с этими деньгами деться.
Но он уже был маленький.
И пьяный.
Комбинат сладил с ним.
Он всех побеждает.
И тебя победит.
Не могут они допустить, чтобы гулял по свету такой большой, как папа, если он не ихний.
Ты же понимаешь.
– Кажется, да.
– Вот почему нельзя было разбивать окно.
Теперь они видят, что ты большой.
Теперь они должны тебя обломать.
– Как мустанга, а?
– Нет.
Нет. Слушай.
Они тебя не так обламывают; они так заходят, что ты сопротивляться не сможешь!
В тебя вставляют всякие штуки!
Тебе внутрь!
Смекнут, что ты вырастешь большой, и сразу за работу, вставлять свои поганые машинки, пока ты маленький – вставляют, вставляют, вставляют, и ты готов!
– Не горячись, ш-ш-ш.
– А будешь воевать, запрут куда следует.
– Спокойно, спокойно, вождь.
Погоди минутку.
Тебя услышали.
Он лег и затих.
Кровать у меня стала горячей.
Я услышал писк резиновых подошв – санитар вошел с фонариком посмотреть, что за шум.
Мы лежали тихо, пока санитар не ушел.
– В конце концов он спился, – прошептал я.
Я чувствовал, что не могу остановиться, пока не расскажу ему все. – А в последний раз я его видел мертвецки пьяным в кедровнике, и когда он подносил ко рту бутылку, не он из нее сосал, а она из него сосала, он высох, сморщился, пожелтел до того, что даже собаки его не узнавали, и нам пришлось везти его из кедровника на пикапе в Портленд умирать.
Я не говорю, что они его убили.
Они его не убили.
Они другое сделали.
Меня страшно потянуло ко сну.
Рассказывать больше не хотелось.
Я попробовал вспомнить, о чем говорил, и показалось, что говорил не о том.
– Я дичь говорил, да?
– Да, вождь. – Он повернулся на кровати. – Дичь говорил.