Они соображали, что из хроников берут на рыбалку одного меня.
Они наблюдали за мной – старики, за много лет прикипевшие к каталкам, с катетерами, которые тянутся по ноге, как вьюны, и на весь остаток жизни прирастили их к месту, – они наблюдали за мной и чутьем понимали, что я еду.
И даже немного завидовали, что не они, а я.
Почуять они могли потому, что человеческое в них сильно притухло, и вперед вышел старый животный инстинкт (старые хроники просыпаются по ночам, когда еще никто не знает, что один из нас умер, и воют, закинув головы), а завидовать еще могут потому, что человек в них не совсем кончился и они его помнят в себе.
Макмерфи вышел взглянуть на список, вернулся и стал зазывать кого-нибудь из острых с нами, ходил, пинал кровати, где еще лежали, зарывшись с головой, расписывал, как это замечательно – ринуться буре прямо в пасть, в седое море, черт его дери, ио-хо-хо и бутылка рома.
– Давайте, лодыри, мне нужен еще матрос в команду, мне нужен еще один доброволец, черт бы вас взял…
Но уговорить никого не мог.
Старшая сестра всех напугала своими историями о том, какое бурное сейчас море и сколько утонуло лодок, и похоже было, что последнего члена команды мы так и не найдем, но получасом позже, когда мы ждали открытия столовой, к Макмерфи в очереди подошел Джордж Соренсен.
Длинный, мослатый, беззубый старый швед, помешанный на чистоте, – санитары прозвали его Джордж рукомойник – шел по коридору, шаркая ногами и отклонившись далеко назад, так что ноги шли впереди головы (откидывается назад, чтобы лицо было подальше от того, с кем говорит), остановился перед Макмерфи и пробормотал что-то себе в руку.
Джордж был очень застенчивый.
Глаз его не было видно потому, что они сидели очень глубоко в черепе, а почти все остальные части лица он закрывал большой ладонью.
Тело у него было похоже на мачту, а на верхушке, как воронье гнездо, раскачивалась голова.
Он бурчал себе в руку, пока Макмерфи не отвел ее, чтобы расслышать слова.
– Ну так что ты говоришь, Джордж?
– Черви, – говорил он. – Толк от них вряд ли будет – за чавычей идете.
– Ну? – Сказал Макмерфи. – Черви?
Я, может, согласился бы с тобой, Джордж, если бы ты меня вразумил, про каких червей толкуешь.
– Я слышал, ты сказал тут, мистер Бромден копает червей для наживки.
– Да, дед, вспоминаю.
– Вот я и говорю: с червями вам удачи не будет.
Как раз в этот месяц чавыча нереститсся… Ага.
Вам сельдь нужна.
Ага.
Наловите селедок, ими наживите, тогда у вас будет удача. – Каждую фразу он произносил неуверенно, будто спрашивал: будет удача?
Длинный подбородок его, с утра уже надраенный так, что кожа с него слезала, кивнул два раза, а потом повернул Джорджа кругом и повел по коридору к хвосту очереди. Макмерфи окликнул его:
– Ну-ка постой, Джордж, ты так говоришь, как будто смыслишь в рыбной ловле.
Джордж повернулся и зашаркал обратно к Макмерфи с таким дифферентом на корму, что казалось – ноги прямо уплывают из-под него.
– А как же.
Двадцать пять лет ходил за чавычей, от бухты хаф мун до самого пролива Пьюджит.
Двадцать пять лет рыбачил… И вот каким стал грязным. – Он протянул нам руки, показывая грязь.
Все наклонились и поглядели.
Грязи я не увидел, зато увидел на белых ладонях шрамы, нарезанные тысячами километров рыболовных снастей.
Он дал нам посмотреть с минуту, потом сжал руки в кулаки, убрал их, спрятал в карманы куртки, словно мы могли запачкать их взглядом, и улыбнулся Макмерфи, показав десны, бледные, как выбеленная в рассоле ветчина.
– У меня была хорошая лодка, всего тринадцать метров, но с осадкой четыре метра, целиком из дуба и тика. – Он качался взад-вперед, прямо не верилось, что пол под ним лежит ровно. – Хороша была лодка, ей-богу!
Он хотел уйти, но Макмерфи остановил его:
– Черт, что же ты молчишь, что был рыбаком?
Я тут разоряюсь, строю из себя морского волка, но, по секрету, между нами двоими и этой стенкой, ни на одном корабле я не был, кроме линкора «Миссури», и про рыбу одно знаю: что есть ее лучше, чем чистить.
– Чистить легко, когда правильно научат.
– Нет, ты будешь нашим капитаном, Джордж, а мы твоей командой.
Джордж отклонился назад, мотая головой.
– Эти лодки сделались ужасно грязные… Все ужасно грязное.
– Плюнь на это.
У нас лодка специально стерилизованная, от бака до юта, отшвабрена добела, как собачий зуб.
Ты не испачкаешься, Джордж, ты капитаном будешь.
Даже крючка наживлять не придется; будешь капитаном, будешь командовать нами, сухопутными крысами, – ну что, тебе это улыбается?
По тому, как Джордж мял себе руки под рубашкой, я понял, что его ввели в большой соблазн, но все-таки он сказал: нет, там опасно – испачкаешься. Макмерфи уламывал его как мог, Джордж мотал головой, и в это время в замок столовой воткнулся ключ, из двери, звякая, вышла старшая сестра со своей корзинкой гостинцев и защелкала по нашей очереди автоматической улыбкой – с добрым утром – каждому по шутке. Макмерфи заметил, как Джордж откачнулся от нее и насупился.
Когда она прошла, Макмерфи склонил голову к плечу и лукавым глазом взглянул на Джорджа.
– Джордж, а что там сестра говорила насчет волнения на море – это правда, что нам очень опасно ехать?
– Океан может ужасно разгуляться, да, ужасно разойтись.
Макмерфи посмотрел вслед сестре, которая как раз входила в стекляшку, потом опять на Джорджа.