Джордж выкручивал себе руки под рубашкой пуще прежнего и оглядывался на людей, молча наблюдавших за ним.
– Ей-богу! – Вдруг сказал он. – Думаешь, она меня напугала своими историями?
Так думаешь?
– Да нет, наверно.
Только я подумал, Джордж, что если ты с нами не пойдешь, а мы на самом деле угодим в какой-то страшный шторм, мы все до одного погибнем в море, понятно?
Я тебе сказал: про море ничего не знаю – а теперь еще кое-что скажу: вот две женщины приедут за нами, слышал? Я сказал доктору, что это мои тетки, рыбацкие вдовы.
Так вот, если они где и плавали, то только по асфальту.
Коснись какое дело, толку от них не больше, чем от меня.
Ты нам нужен, Джордж. – Он затянулся сигаретой и спросил: – между прочим, десятка у тебя найдется?
Джордж помотал головой.
– Нет – так я и знал.
Ладно, шут с ним, разбогатеть я уже давно не надеюсь.
Вот. – Он вынул из кармана зеленой куртки карандаш, чисто вытер его подолом рубашки и протянул Джорджу. – Будешь нашим капитаном, возьмем тебя за пять долларов.
Джордж снова взглянул на нас, морща высокий лоб от такого затруднения.
Потом вымоченные десны обнажились в улыбке, и он взял карандаш.
– Ей-богу! – Сказал он и пошел с карандашом записываться на последней пустой цифре.
После завтрака, проходя по коридору, Макмерфи остановился у доски и печатными буквами написал после фамилии Джорджа: кап.
Проститутки запаздывали.
Все уже думали, что они не приедут, совсем, как вдруг Макмерфи закричал у окна, и мы побежали смотреть.
Он сказал, что это они, но увидели мы не две машины, как рассчитывали, а только одну и всего одну женщину. Когда она остановила машину, Макмерфи окликнул ее через сетку, и она прямиком через газон пошла к нашему отделению.
Она оказалась моложе и красивее, чем мы думали.
Все уже знали, что приедут не тетки, а проститутки, и ожидали самого разного.
Кое-кто из религиозных не особенно радовался.
Но увидя, как она идет легкой походкой по траве, и глаза ее, зеленые до самых наших окон, и скрученные на затылке волосы, которые вздрагивали при каждом шаге, словно медные пружины на солнце, все мы только об одном уже могли думать: что она женщина и не одета в белое с головы до ног, будто ее обваляли в инее, а чем она зарабатывает – не важно.
Девушка подбежала прямо к окну, где стоял Макмерфи, схватилась за сетку и прижалась к ней.
Она тяжело дышала от бега, и при каждом вздохе казалось, что она прорвет сетку грудью.
Она прослезилась.
– Макмерфи, черт такой, Макмерфи…
– Погоди с этим.
Где Сандра?
– Она застряла, не смогла вырваться.
А ты-то, черт, ты как?
– Застряла!
– Правду сказать… – Девушка вытерла нос и хихикнула, – наша Сэнди вышла замуж.
Помнишь Арти Гилфилиана из Бивертона?
Еще всегда выпендривался на вечеринках: то ужа принесет в кармане, то белую мышь, то еще кого-нибудь.
Настоящий псих…
– Вот так номер! – Застонал Макмерфи. – Кэнди, детка, как я запихну десять человек в один паршивый «фордик»?
Что же Сандра и этот уж из Бивертона думали, что «форд» резиновый?
У девушки сделалось такое лицо, как будто она обдумывает ответ, но в это время щелкнул громкоговоритель в потолке и голосом старшей сестры сказал Макмерфи, что если он хочет поговорить со своей приятельницей, пусть она, как положено, пройдет через главный вход, а не беспокоит всю больницу.
Девушка отошла от окна и заторопилась ко входу; Макмерфи тоже отошел от окна, плюхнулся в кресло в углу, свесил голову.
– Тьфу ты ну ты, – сказал он.
Маленький санитар впустил девушку в отделение и забыл запереть за ней дверь (после наверняка получит нагоняй), а девушка упругой походкой пошла по коридору мимо поста, где все сестры пытались заморозить ее упругость объединенным ледяным взглядом, и вошла в дневную комнату – всего на несколько шагов впереди доктора.
Он шел к посту с какими-то бумагами, поглядел на нее, потом опять на бумаги, опять на нее – и обеими руками стал искать в карманах очки.
Она остановилась посреди комнаты, со всех сторон на нее уставились мужчины в зеленом, и стало так тихо, что можно было услышать, как ворчат животы и журчат у хроников катетеры.
Пока девушка искала взглядом Макмерфи, прошла добрая минута, и все успели хорошенько ее рассмотреть.
Над ее головой под потолком висел голубой дым: видно, когда она ворвалась сюда, во всем отделении перегорела аппаратура – попыталась подстроиться, замерила электронными датчиками, вычислила, что справиться с таким не может, и просто сгорела, покончила с собой.
На девушке была белая майка, как на Макмерфи, только гораздо меньше, белые теннисные туфли, джинсы, обрезанные выше колен, чтобы кровь в ногах не застаивалась, – словом, для города материи маловато, учитывая, что под ней приходилось прятать.
Наверно, ее видели гораздо больше мужчин и гораздо меньше одетой, но тут она застеснялась, как школьница на сцене.
Все смотрели и все молчали.