– Так говоришь, рыжий, опасные ребята?
А вы, мол, не кобеньтесь, делайте что велят?
Скажи мне, рыжий, ты-то там за что?
На президента покушался?
– Вот этого, браток, доказать не смогли.
На ерунде залетел.
Убил одного на ринге, соображаешь? А потом вроде во вкус вошел.
– А, так ты этот, про которых пишут: убийцы в боксерских перчатках – да, рыжий?
– Разве я это сказал?
Не, я к вашим подушечкам так и не смог привыкнуть.
Не, это по телевизору из дворца не передавали; я больше по задворкам боксирую.
Заправщик передразнил Макмерфи, зацепил большими пальцами карманы.
– Базаришь ты больше по задворкам, понял?
– А разве я сказал, что не могу побазарить?
Но ты вот куда посмотри. – Он поднес руки к лицу заправщика, близко-близко, и медленно поворачивал их то ладонью, то костяшками. – Ты видал когда, чтобы бедные грабки так поранились от базара?
Видал, браток?
Он долго держал руки перед лицом заправщика и ждал, что еще тот скажет.
Тот посмотрел на руки, на меня, снова на руки.
Когда стало ясно, что ничего срочного он сказать не хочет, Макмерфи отошел к его приятелю, прислонившемуся к холодильнику для газированной воды, двумя пальцами вынул у него из руки докторскую десятку и направился к соседнему продовольственному магазину.
– Вы тут посчитайте за бензин, а счет пришлите в больницу, – крикнул он через плечо. – А на эти деньги я куплю чего-нибудь освежающего для людей.
Пойдет вместо дворников и восьмидесятивосьмипроцентных масляных фильтров.
К тому времени, когда он вернулся, все были полны задора, как бойцовые петухи, и выкрикивали приказы заправщикам – проверь давление в запасном колесе, протри окна, будь добр, соскобли птичий помет с капота, – туркали их почем зря.
Высокий заправщик не угодил Билли Биббиту, протирая ветровое стекло, и Билли сразу позвал его обратно.
– Ты не вытер это м-место, где м-муха разбилась.
– Это не муха, – угрюмо ответил тот, скребя ногтем по стеклу, – это от птицы.
Мартини из другой машины закричал, что это не может быть птица.
– Если бы птица, тут были бы перья и кости.
Какой-то велосипедист остановился и спросил, почему все в зеленой форме – клуб, что ли?
Тут высунулся Хардинг.
– Нет, мой друг.
Мы сумасшедшие из больницы на шоссе, из психокерамической, треснутые котелки человечества.
Желаете проверить меня на тесте Роршаха?
Нет?
Вы торопитесь?
Ах, уехал.
Жаль. – Он повернулся к Макмерфи. – Никогда не думал, что душевная болезнь придает субъекту некое могущество – могущество!
Подумать только: неужели чем безумнее человек, тем он может быть могущественнее?
Пример – Гитлер.
И красота с ума нас сводит.
Есть над чем задуматься.
Билли открыл для девушки банку с пивом и так разволновался от ее веселой улыбки и
«Спасибо, Билли», что стал открывать банки всем подряд.
А голуби кипятились на тротуаре и расхаживали взад и вперед, заложив руки за спину.
Я сидел в машине, чувствовал себя здоровым и свежим, попивал пиво; мне было слышно, как оно проходит внутрь – зззт, зззт, – так примерно.
Я уже забыл, что бывают на свете хорошие звуки и хороший вкус вроде вкуса и звука пива, когда оно проходит тебе внутрь.
Я снова сделал большой глоток и стал озираться – что еще забылось за двадцать лет?
– Ребята! – Сказал Макмерфи, вытолкнув девушку из-за руля и притиснув к Билли. – Вы только поглядите, как большой вождь глушит огненную воду! – И рванул с места, сразу в гущу движения, а доктор с визгом шин помчался за ним.
Он показал нам, чего можно добиться даже небольшой смелостью и куражом, и мы решили, что он уже научил нас ими пользоваться.
Всю дорогу до самого берега мы играли в смелость.
Перед светофорами, когда люди начинали разглядывать нас и наши зеленые костюмы, мы вели себя в точности как он: сидели прямые, сильные, суровые и с широкой улыбкой смотрели им прямо в глаза, так что у них глохли моторы и слепли от солнца окна, и, когда зажигался зеленый свет, они продолжали стоять в сильном расстройстве оттого, что рядом ватага страшных обезьян, а на помощь звать некого.