Вы знаете, когда мы попали сюда, мы нашли поля картофеля, засаженные австрийцами.
– Что, здесь действительно так плохо с продовольствием? – спросил я.
– Я лично ни разу не наелся досыта, но у меня основательный аппетит, а голодать все-таки не приходилось.
Офицерские обеды неважные.
На передовых позициях кормят прилично, а вот на линии поддержки хуже.
Что-то где-то не в порядке.
Продовольствия должно быть достаточно.
– Спекулянты распродают его на сторону.
– Да, батальонам на передовых позициях дают все, что можно, а тем, кто поближе к тылу, приходится туго.
Уже съели всю австрийскую картошку и все каштаны из окрестных рощ.
Нужно бы кормить получше.
У нас у всех основательный аппетит.
Я уверен, что продовольствия достаточно.
Очень скверно, когда солдатам не хватает продовольствия.
Вы замечали, как это влияет на образ мыслей?
– Да, – сказал я. – Это не принесет победы, но может принести поражение.
– Не будем говорить о поражении.
Довольно и так разговоров о поражении.
Не может быть, чтобы все, что совершилось этим летом, совершилось понапрасну.
Я промолчал.
Меня всегда приводят в смущение слова «священный», «славный», «жертва» и выражение «совершилось».
Мы слышали их иногда, стоя под дождем, на таком расстоянии, что только отдельные выкрики долетали до нас, и читали их на плакатах, которые расклейщики, бывало, нашлепывали поверх других плакатов; но ничего священного я не видел, и то, что считалось славным, не заслуживало славы, и жертвы очень напоминали чикагские бойни, только мясо здесь просто зарывали в землю.
Было много таких слов, которые уже противно было слушать, и в конце концов только названия мест сохранили достоинство.
Некоторые номера тоже сохранили его, и некоторые даты, и только их и названия мест можно было еще произносить с каким-то значением.
Абстрактные слова, такие, как «слава», «подвиг», «доблесть» или «святыня», были непристойны рядом с конкретными названиями деревень, номерами дорог, названиями рек, номерами полков и датами.
Джино был патриот, поэтому иногда то, что он говорил, разобщало нас, но он был добрый малый, и я понимал его патриотизм.
Он с ним родился.
Вместе с Педуцци он сел в машину, чтобы ехать в Горицию.
Весь день была буря.
Ветер подгонял потоки, и всюду были лужи и грязь.
Штукатурка на развалинах стен была серая и мокрая.
Перед вечером дождь перестал, и с поста номер два я увидел мокрую голую осеннюю землю, тучи над вершинами холмов и мокрые соломенные циновки на дороге, с которых стекала вода.
Солнце выглянуло один раз, перед тем как зайти, и осветило голый лес за кряжем горы.
В лесу на этом кряже было много австрийских орудий, но стреляли не все.
Я смотрел, как клубы шрапнельного дыма возникали вдруг в небе над разрушенной фермой, близ которой проходил фронт; пушистые клубы с желто-белой вспышкой в середине.
Видна была вспышка, потом слышался треск, потом шар дыма вытягивался и редел на ветру.
Много шрапнельных пуль валялось среди развалин и на дороге у разрушенного дома, где находился пост, но пост в этот вечер не обстреливали.
Мы нагрузили две машины и поехали по дороге, замаскированной мокрыми циновками, сквозь щели которых проникали последние солнечные лучи.
Когда мы выехали на открытую дорогу, солнце уже село.
Мы поехали по открытой дороге, и когда, миновав поворот, мы снова въехали под квадратные своды соломенного туннеля, опять пошел дождь.
Ночью ветер усилился, и в три часа утра под сплошной пеленой дождя начался обстрел, и кроаты пошли через горные луга и перелески прямо на наши позиции.
Они дрались в темноте под дождем, и контратакой осмелевших от страха солдат из окопов второй линии были отброшены назад.
Рвались снаряды, взлетали ракеты под дождем, не утихал пулеметный и ружейный огонь по всей линии фронта.
Они больше не пытались подойти, и кругом стало тише, и между порывами ветра и дождя мы слышали гул канонады далеко на севере.
На пост прибывали раненые: одних несли на носилках, другие шли сами. третьих тащили на плечах товарищи, возвращавшиеся с поля.
Они промокли до костей и не помнили себя от страха.
Мы нагрузили две машины тяжелоранеными, которые лежали в погребе дома, где был пост, и когда я захлопнул дверцу второй машины и повернул задвижку, на лицо мне упали снежные хлопья.
Снег густо и тяжело валил вместе с дождем.
Когда рассвело, буря еще продолжалась, но снега уже не было.
Он растаял на мокрой земле, и теперь снова шел дождь.