Сеновал до половины был заполнен сеном.
В крыше было два окна; одно заколочено досками, другое – узкое слуховое окошко на северной стороне.
В углу был желоб, по которому сено сбрасывали вниз, в кормушку.
Был люк, приходившийся над двором, куда во время уборки подъезжали возы с сеном, и над люком скрещивались балки.
Я слышал стук дождя по крыше и чувствовал запах сена и, когда я спустился, опрятный запах сухого навоза в хлеву.
Можно было оторвать одну доску и из окна на южной стороне смотреть во двор.
Другое окно выходило на север, в поле.
Если бы лестница оказалась отрезанной, можно было через любое окно выбраться на крышу и оттуда спуститься вниз или же съехать вниз по желобу.
Сеновал был большой и, заслышав кого-нибудь, можно было спрятаться в сене.
По-видимому, место было надежное.
Я был уверен, что мы пробрались бы на юг, если бы в нас не стреляли.
Не может быть, чтобы здесь были немцы.
Они идут с севера и по дороге из Чивидале.
Они не могли прорваться с юга.
Итальянцы еще опаснее.
Они напуганы и стреляют в первого встречного.
Прошлой ночью в колонне мы слышали разговоры о том, что в отступающей армии на севере немало немцев в итальянских мундирах.
Я этому не верил.
Такие разговоры всегда слышишь во время войны.
И всегда это проделывает неприятель.
Вы никогда не услышите о том, что кто-то надел немецкий мундир, чтобы создавать сумятицу в германской армии.
Может быть, это и бывает, но об этом не говорят.
Я не верил, что немцы пускаются на такие штуки.
Я считал, что им это не нужно.
Незачем им создавать у нас сумятицу в отступающей армии.
Ее создают численность войск и недостатки дорог.
Тут и без немцев концов не найдешь.
И все-таки нас могут расстрелять, как переодетых немцев.
Застрелили же Аймо.
Сено приятно пахнет, и оттого, что лежишь на сеновале, исчезают все годы, которые прошли.
Мы лежали на сеновале, и разговаривали, и стреляли из духового ружья по воробьям, когда они садились на край треугольного отверстия под самым потолком сеновала.
Сеновала уже нет, и был такой год, когда пихты все повырубили, и там, где был лес, теперь только пни и сухой валежник.
Назад не вернешься.
Если не идти вперед, что будет?
Не попадешь снова в Милан.
А если попадешь – тогда что?
На севере, в стороне Удине, слышались выстрелы.
Слышны были пулеметные очереди.
Орудийной стрельбы не было.
Это кое-что значило.
Вероятно, стянули часть войск к дороге.
Я посмотрел вниз и в полумраке двора увидел Пиани.
Он держал под мышкой длинную колбасу, какую-то банку и две бутылки вина.
– Полезайте наверх, – сказал я. – Вон там лестница.
Потом я сообразил, что нужно помочь ему, и спустился.
От лежания на сене у меня кружилась голова.
Я был как в полусне.
– Где Бонелло? – спросил я.
– Сейчас скажу, – сказал Пиани.
Мы поднялись по лестнице.