Потом я увидел приближавшийся низкий открытый вагон, из тех, которые здесь называют гондолами, сверху затянутый брезентом.
Я почти пропустил его мимо, потом подпрыгнул и ухватился за боковые поручни и подтянулся на руках.
Потом сполз на буфера между гондолой и площадкой следующего, закрытого товарного вагона.
Я был почти уверен, что меня никто не видел.
Я присел, держась за поручни, ногами упираясь в сцепку.
Мы уже почти поравнялись с мостом.
Я вспомнил про часового.
Когда мы проезжали, он взглянул на меня.
Он был совсем еще мальчик, и слишком большая каска сползала ему на глаза.
Я высокомерно посмотрел на него, и он отвернулся.
Он подумал, что я из поездной бригады.
Мы проехали мимо.
Я видел, как он, все еще беспокойно, следил за проходившими вагонами, и я нагнулся посмотреть, как прикреплен брезент.
По краям были кольца, и он был привязан веревкой.
Я вынул нож, перерезал веревку и просунул руку внутрь.
Твердые выпуклости торчали под брезентом, намокшим от дождя.
Я поднял голову и поглядел вперед.
На площадке переднего вагона был солдат из охраны, но он смотрел в другую сторону.
Я отпустил поручни и нырнул под брезент.
Я ударился лбом обо что-то так, что у меня потемнело в глазах, и я почувствовал на лице кровь, но залез глубже и лег плашмя.
Потом я повернулся назад и снова прикрепил брезент.
Я лежал под брезентом вместе с орудиями.
От них опрятно пахло смазкой и керосином.
Я лежал и слушал шум дождя по брезенту и перестук колес на ходу.
Снаружи проникал слабый свет, и я лежал и смотрел на орудия.
Они были в брезентовых чехлах.
Я подумал, что, вероятно, они отправлены из третьей армии.
На лбу у меня вспухла шишка, и я остановил кровь, лежа неподвижно, чтобы дать ей свернуться, и потом сцарапал присохшую кровь, не тронув только у самой раны.
Это было не больно.
У меня не было носового платка, но я ощупью смыл остатки присохшей крови дождевой водой, которая стекала с брезента, и дочиста вытер рукавом.
Я не должен был внушать подозрения своим видом.
Я знал, что мне нужно будет выбраться до прибытия в Местре, потому что кто-нибудь придет взглянуть на орудия.
Орудий было слишком мало, чтоб их терять или забывать.
Меня мучил лютый голод.
Глава тридцать вторая
Я лежал на досках платформы под брезентом, рядом с орудиями, мокрый, озябший и очень голодный.
В конце концов я перевернулся и лег на живот, положив голову на руки.
Колено у меня онемело, но, в общем, я не мог на него пожаловаться.
Валентини прекрасно сделал свое дело.
Я проделал половину отступления пешком и проплыл кусок Тальяменто с его коленом.
Это и в самом деле было его колено.
Другое колено было мое.
Доктора проделывают всякие штуки с вашим телом, и после этого оно уже не ваше.
Голова была моя, и все, что в животе, тоже.
Там было очень голодно.
Я чувствовал, как все там выворачивается наизнанку.
Голова была моя, но не могла ни работать, ни думать; только вспоминать, и не слишком много вспоминать.
Я мог вспоминать Кэтрин, но я знал, что сойду с ума, если буду думать о ней, не зная, придется ли мне ее увидеть, и я старался не думать о ней, только совсем немножко о ней, только под медленный перестук колес о ней, и свет сквозь брезент еле брезжит, и я лежу с Кэтрин на досках платформы.
Жестко лежать на досках платформы, в мокрой одежде, и мыслей нет, только чувства, и слишком долгой была разлука, и доски вздрагивают раз от раза, и тоска внутри, и только мокрая одежда липнет к телу, и жесткие доски вместо жены.
Нельзя любить доски товарной платформы, или орудия в брезентовых чехлах с запахом смазки и металла, или брезент, пропускающий дождь, хотя под брезентом с орудиями очень приятно и славно; но вся твоя любовь – к кому-то, кого здесь даже и вообразить себе нельзя; слишком холодным и ясным взглядом смотришь теперь перед собой, скорей даже не холодным, а ясным и пустым.