В саду прохладнее.
Я пошел за ней к двери, канцелярист глядел нам вслед.
Когда мы уже шли по усыпанной гравием дорожке, она сказала:
– Где вы были?
– Я выезжал на посты.
– И вы не могли меня предупредить хоть запиской?
– Нет, – сказал я. – Не вышло.
Я думал, что вернусь в тот же день.
– Все-таки нужно было дать мне знать, милый.
Мы свернули с аллеи и шли дорожкой под деревьями.
Я взял ее за руку, потом остановился и поцеловал ее.
– Нельзя ли нам пойти куда-нибудь?
– Нет, – сказала она. – Мы можем только гулять здесь.
Вас очень долго не было.
– Сегодня третий день.
Но теперь я вернулся.
Она посмотрела на меня.
– И вы меня любите?
– Да.
– Правда, ведь вы сказали, что вы меня любите?
– Да, – солгал я. – Я люблю вас.
Я не говорил этого раньше.
– И вы будете звать меня Кэтрин?
– Кэтрин.
Мы прошли еще немного и опять остановились под деревом.
– Скажите: ночью я вернулся к Кэтрин.
– Ночью я вернулся к Кэтрин.
– Милый, вы ведь вернулись, правда?
– Да.
– Я так вас люблю, и это было так ужасно.
Вы больше не уедете?
– Нет.
Я всегда буду возвращаться.
– Я вас так люблю.
Положите опять сюда руку.
– Она все время здесь.
Я повернул ее к себе, так что мне видно было ее лицо, когда я целовал ее, и я увидел, что ее глаза закрыты.
Я поцеловал ее закрытые глаза.
Я решил, что она, должно быть, слегка помешанная.
Но не все ли равно?
Я не думал о том, чем это может кончиться.
Это было лучше, чем каждый вечер ходить в офицерский публичный дом, где девицы виснут у вас на шее и в знак своего расположения, в промежутках между путешествиями наверх с другими офицерами, надевают ваше кепи задом наперед.
Я знал, что не люблю Кэтрин Баркли, и не собирался ее любить.
Это была игра, как бридж, только вместо карт были слова.
Как в бридже, нужно было делать вид, что играешь на деньги или еще на что-нибудь.
О том, на что шла игра, не было сказано ни слова.
Но мне было все равно.
– Куда бы нам пойти, – сказал я.
Как всякий мужчина, я не умел долго любезничать стоя.
– Некуда, – сказала она.