– А как же я?
– Вы боитесь остаться здесь одна?
– Да, боюсь.
– Тогда я останусь с вами.
– Нет, уходите с ним.
Уходите с ним сейчас же.
Не желаю я вас больше видеть.
– Вот только пообедаем.
– Нет, уходите сейчас же.
– Ферджи, будьте благоразумны.
– Сейчас же убирайтесь отсюда, вам говорят.
Уходите оба.
– Ну, пойдем, – сказал я.
Мне надоела Ферджи.
– Конечно, вы рады уйти.
Даже обедать я теперь должна в одиночестве.
Я так давно мечтала попасть на итальянские озера, и вот что вышло.
О! О! – она всхлипнула, потом посмотрела на Кэтрин и поперхнулась.
– Мы останемся до конца обеда, – сказала Кэтрин. – И я не оставлю вас одну, если вы хотите, чтоб я была с вами.
Я не оставлю вас одну, Ферджи.
– Нет.
Нет.
Я хочу, чтоб вы ушли.
Я хочу, чтоб вы ушли. – Она вытерла глаза. – Я ужасно неблагоразумна.
Пожалуйста, не обращайте на меня внимания.
Девушку, которая подавала к столу, очень взволновали все эти слезы.
Теперь, принеся следующее блюдо, она явно испытала облегчение, видя, что все уладилось. * * *
Ночь в отеле, в нашей комнате, где за дверью длинный пустой коридор и наши башмаки у двери, и толстый ковер на полу комнаты, и дождь за окном, а в комнате светло, и радостно, и уютно, а потом темнота, и радость тонких простынь и удобной постели, и чувство, что ты вернулся, домой, что ты не один, и ночью, когда проснешься, другой по-прежнему здесь и не исчез никуда, – все остальное больше не существовало.
Утомившись, мы засыпали, и когда просыпались, то просыпались оба, и одиночества не возникало.
Порой мужчине хочется побыть одному и женщине тоже хочется побыть одной, и каждому обидно чувствовать это в другом, если они любят друг друга. Но у нас этого никогда не случалось.
Мы умели чувствовать, что мы одни, когда были вместе, одни среди всех остальных.
Так со мной было в первый раз.
Я знал многих женщин, но всегда оставался одиноким, бывая с ними, а это – худшее одиночество.
Но тут мы никогда не ощущали одиночества и никогда не ощущали страха, когда были вместе.
Я знаю, что ночью не то же, что днем, что все по-другому, что днем нельзя объяснить ночное, потому что оно тогда не существует, и если человек уже почувствовал себя одиноким, то ночью одиночество особенно страшно.
Но с Кэтрин ночь почти ничем не отличалась от дня, разве что ночью было еще лучше.
Когда люди столько мужества приносят в этот мир, мир должен убить их, чтобы сломить, и поэтому он их и убивает.
Мир ломает каждого, и многие потом только крепче на изломе.
Но тех, кто не хочет сломиться, он убивает.
Он убивает самых добрых, и самых нежных, и самых храбрых без разбора.
А если ты ни то, ни другое, ни третье, можешь быть уверен, что и тебя убьют, только без особой спешки. * * *
Я помню пробуждение утром.
Кэтрин еще спала, и солнечный свет проникал в окно.
Дождя уже не было, и я встал с постели и подошел к окну.
Внизу тянулись сады, голые теперь, но прекрасные в своей правильности, дорожки, усыпанные гравием, деревья, каменный парапет у озера и озеро в солнечном свете, а за ним горы.
Я стоял и смотрел в окно, и когда я обернулся, то увидел, что Кэтрин проснулась и глядит на меня.
– Ты уже встал, милый? – сказала она. – Какой чудесный день!
– Как ты себя чувствуешь?
– Чудесно.
Как хорошо было ночью.