От мороза колеи и борозды были твердые, как камень, и дорога упорно лезла вверх через рощу и потом, опоясав гору, выбиралась туда, где были луга, и сараи, и хижины в лугах на опушке леса, над самой долиной.
Долина была глубокая, и на дне ее протекала речка, впадавшая в озеро, и когда ветер дул из долины, слышно было, как речка шумит по камням.
Иногда мы сворачивали с дороги и шли тропинкой через сосновую рощу.
В роще земля под ногами была мягкая: она не отвердела от мороза, как на дороге.
Но нам не мешало то, что земля на дороге твердая, потому что подошвы и каблуки у нас были подбиты гвоздями, и гвозди вонзались в мерзлую землю, и в подбитых гвоздями башмаках идти по дороге было приятно и как-то бодрило.
Но идти рощей было тоже очень хорошо.
От дома, в котором мы жили, начинался крутой спуск к небольшой равнине у озера, и в солнечные дни мы сидели на веранде, и нам было видно, как вьется дорога по горному склону, и виден был склон другой горы и расположенные террасами виноградники, где все лозы уже высохли по-зимнему, и поля, разделенные каменными оградами, и пониже виноградников городские дома на узкой равнине у берега озера.
На озере был островок с двумя деревьями, и деревья были похожи на двойной парус рыбачьей лодки.
Горы по ту сторону озера были крутые и остроконечные, и у южного края озера длинной впадиной между двумя горными кряжами лежала долина Роны, а в дальнем конце, там, где долину срезали горы, был Дан-дю-Миди.
Это была высокая снежная гора, и она господствовала над долиной, но она была так далеко, что не отбрасывала тени.
Когда было солнечно, мы завтракали на веранде, но остальное время мы ели наверху, в маленькой комнатке с дощатыми стенами и большой печкой в углу.
Мы накупили в городе журналов и книг и выучились многим карточным играм для двоих.
Маленькая комната с печкой была нашей гостиной и столовой.
Там было два удобных кресла и столик для журналов и книг, а в карты мы играли на обеденном столе, после того как уберут посуду.
Monsieur и madame Гуттинген жили внизу, и вечерами мы иногда слышали, как они разговаривают, и они тоже были очень счастливы вдвоем.
Он когда-то был обер-кельнером, а она работала горничной в том же отеле, и они скопили деньги на покупку этого дома.
У них был сын, который готовился стать обер-кельнером.
Он служил в отеле в Цюрихе.
Внизу было помещение, где торговали вином и пивом, и по вечерам мы иногда слышали, как на дороге останавливались повозки и мужчины поднимались по ступенькам в дом пропустить стаканчик.
В коридоре перед нашей комнатой стоял ящик с дровами, и оттуда я брал поленья, чтоб подбрасывать в печку.
Но мы не засиживались поздно.
Мы ложились спать в нашей большой спальне, не зажигая огня, и, раздевшись, я открывал окна, и смотрел в ночь, и на холодные звезды, и на сосны под окнами, и потом как можно быстрее ложился в постель.
Хорошо в постели, когда воздух такой холодный и чистый, а за окном ночь.
Мы спали крепко, и если ночью я просыпался, то знал отчего, и тогда я отодвигал пуховик, очень осторожно, чтобы не разбудить Кэтрин, и опять засыпал, с новым чувством легкости от тонкого одеяла.
Война казалась далекой, как футбольный матч в чужом колледже.
Но из газет я знал, что бои в горах все еще идут, потому что до сих пор не выпал снег.
Иногда мы спускались по склону горы в Монтре.
От самого дома вела вниз тропинка, но она была очень крутая, и обычно мы предпочитали спускаться по дороге и шли широкой, отверделой от мороза дорогой между полями, а потом между каменными оградами виноградников и еще ниже между домиками лежащих у дороги деревень.
Деревень было три: Шернэ, Фонтаниван и еще одна, забыл какая.
Потом все той же дорогой мы проходили мимо старого, крепко сбитого каменного chateau на выступе горы, среди расположенных террасами виноградников, где каждая лоза была подвязана к тычку, и все лозы были сухие и бурые, и земля ожидала снега, а внизу, в глубине, лежало озеро, гладкое и серое, как сталь.
От chateau дорога шла вниз довольно отлого, а потом сворачивала вправо, и дальше был вымощенный булыжником очень крутой спуск прямо к Монтре.
У нас не было никого знакомых в Монтре.
Мы шли по берегу озера и видели лебедей, и бесчисленных чаек, и буревестников, которые взлетали, как только подойдешь поближе, и жалобно кричали, глядя вниз, на воду.
Поодаль от берега плыли стаи гагар, маленьких и темных, оставляя за собой след на воде.
Придя в город, мы пошли по главной улице и рассматривали витрины магазинов.
Там было много больших отелей, теперь закрытых, но магазины почти все были открыты, и нам везде были очень рады.
Была очень хорошая парикмахерская, и Кэтрин зашла туда причесаться.
Хозяйка парикмахерской встретила ее очень приветливо, это была наша единственная знакомая в Монтре.
Пока Кэтрин причесывалась, я сидел в пивном погребке и пил темное мюнхенское пиво и читал газеты.
Я читал «Корьере делла сера» и английские и американские газеты из Парижа.
Все объявления были замазаны типографской краской, вероятно, чтобы нельзя было использовать их для сношений с неприятелем.
Это было невеселое чтение.
Дела везде обстояли невесело.
Я сидел в уголке с большой кружкой темного пива и вскрытым бумажным пакетом pretzeis [род печенья (нем.)] и ел pretzeis, потому что мне нравился их солоноватый привкус и то, каким вкусным от них становилось пиво, и читал о разгроме.
Я думал, что Кэтрин зайдет за мной, но она не заходила, и я положил газеты на место, заплатил за пиво и пошел искать ее.
День был холодный, и сумрачный, и зимний, и камень стен казался холодным.
Кэтрин все еще была в парикмахерской.
Хозяйка завивала ей волосы.
Я сидел в кабинетике и смотрел.
Это меня волновало, и Кэтрин улыбалась и разговаривала со мной, и голос у меня был немного хриплый от волнения.